Зарок: считать на нём только при обеих сторонах. Сосчитаешь за спиной – станет простым железом.
Вторая цена: 340 очков.
Именной курс: 490 очков.
Эту плашку Сорокина прочла сама, строку за строкой, как читают накладную от перекупщика, к которому доверия давно нет. Кирилл тоже подался вперёд, оказавшись плечом к плечу с Ларисой, и глаза его остановились на строке с зароком.
Придерживая ковш на колене левой рукой, правую Сорокина положила на крышку «Феликса», и над ней загорелось «490», как в ту ночь, когда она выбрала арифмометр. А над левой, у ковша, так и висело «160».
Когда Гладких покупал этот ковш, Хранительница сказала ему: «Удача ловит случай. А что записано, того не перепишет». Я тогда решил, что он будет беречь удачу до Больших торгов. Но Гладких, выходит, понял эти слова лучше меня. На Больших торгах ковш ему не поможет, зато сейчас пригодится. Отдаст Сорокина за него свои двести тысяч, и в воскресенье ей нечем будет платить за «Феликс». А после торгов, когда «Феликс» уйдёт другому, ковш, глядишь, вернётся в «Ладью» за те же деньги. И ведь ни слова неправды. Условия Кирилл назвал при ней вслух, а считать Сорокина умела не хуже меня.
– Вы‑то что скажете? – Сорокина повернулась ко мне. – Вы в вещах понимаете.
– Обе вам по руке, – ответил я. – Ковш удачи прибавит, а неверного счёта не исправит. «Феликс» удачи не прибавит, зато обсчитать вас не даст. Выбирать вам. А сыр вы сейчас всё равно продаёте. Давайте посчитаем эту сделку на «Феликсе», сами и посмотрите, на что он годится.
– Затем и звала, – согласилась Сорокина.
– Возражений нет, – отозвался сзади Кирилл. Посмотреть машинку в деле ему, судя по голосу, тоже хотелось.
Сорокина поставила ковш на приборную панель, утиной головой к лобовому стеклу, и покупателя они теперь высматривали в темноте на пару, она и утка.
– Вон мой подъехал. – Сорокина показала подбородком на грузовичок с будкой, который вползал под навес напротив. – Пошли.
Убрав «Феликс» обратно в рюкзак, я закинул его на плечо, и мы выбрались на мороз. Сорокина пошла впереди, за ней Кирилл, руки в карманах пальто, а Лариса держалась поближе к рюкзаку. Ко мне, стало быть, но, понятно, не ради меня.
Перекупщик оказался здоровенным дядькой в ушанке и в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами. Весы у него были напольные – низкая платформа под навесом и стойка с табло, на котором горели красные цифры. А Кирилла он, вот новость, узнал ещё издали.
– О, и ты тут! – Перекупщик хлопнул Кирилла по плечу. – Нашёл, значит, свою козью хозяйку? А я тебе вчера что говорил? Последняя пятница, к шести.
Так вот от кого Кирилл узнал день.
– Сегодня считаем на этом. – Сорокина хлопнула ладонью по моему рюкзаку. – Сыр мой, и условие моё.
Пусть полюбуется, на чём будем считать, решил я и вытянул «Феликс» из рюкзака до половины. Перекупщик полюбовался и заржал.
– На этой железяке? – переспросил он. – Хозяйка, ты б ещё счёты с костяшками привезла! У меня калькулятор в телефоне.
– Вот и держи его в телефоне, – отрезала Сорокина. – Считаем на этом, или сыр едет обратно в Кашино.
Смеяться перекупщик перестал сразу. Козьего сыра в ноябре мало, и упускать её партию он не собирался.
– Да хоть на пальцах. – Перекупщик махнул рукой. – Вешать‑то всё равно на моих весах.
Поставив на платформу синий пластиковый ящик, он ткнул пальцем в кнопку, и на табло встали нули. Сорокина подавала ему головки по одной, в пергаменте, с карандашными цифрами на боку, а он кидал их в ящик. Её ящики от машины я уже перетаскал и табло оставил ей, а сам по привычке с приёмки глаз не спускал с рук перекупщика.
После третьей головки перекупщик сказал что‑то про мороз, и указательный палец в обрезанной перчатке снова клюнул ту же кнопку. Табло опять показало нули, только теперь под ними лежали три её головки.
Ах ты ж жук! Вот, значит, куда что ни месяц девались её пять тысяч рублей. Мои весы с секретом лежали в рюкзаке, только здесь они были без надобности. Кило они уже не показывают, стрелка у них встаёт на честную цену, а на оптовке верят только табло. И шум поднимать было рано. Вес перекупщик ещё не назвал, денег не отдал, а сыр можно было при всех взвесить заново. Что сделает «Феликс» с неверной цифрой, я не знал. Промолчит машинка – потребую перевесить, и обсчитать Сорокину я ему не дам.
– Тридцать четыре с половиной кило, – объявил перекупщик, когда последняя головка легла в ящик.
– У меня тридцать восемь и две, – возразила Сорокина. – Сама все до одной взвешивала.
– Домашние твои врут, хозяйка, – отмахнулся перекупщик и полез из‑под навеса. – У меня весы с пломбой. Щас, деньги в кабине.
Так у них, видно, и шло из месяца в месяц. Партия у неё маленькая, в ноябре вся уходит ему, а где в шесть утра найдёшь на неё другого покупателя? Её карандаш против его пломбы.
– Ты недолго! – крикнула ему вслед Сорокина. – У меня ноги к земле примёрзли!
Набрать цифры в тёплой машине, пока он бегает за деньгами, было бы, конечно, быстрее. Только покупатель ушёл, а у него за спиной считать на «Феликсе» зарок не велит, и рюкзак я из осторожности даже не расстёгивал. Вместо этого я достал с переднего сиденья её термос, налил чаю в крышку и сунул Сорокиной в руки. Мне тоже досталось полкрышки, горячего, с мятой.
Кирилл стоял в двух шагах, только глядел он мимо весов и мимо нас, на мой рюкзак, который я так и не тронул. Насмотревшись, он вынул телефон и что‑то набрал большим пальцем.
Перекупщик вернулся с пачкой денег, перетянутой резинкой. Лариса тут же вытащила из сумки целлофановый пакет и застелила им перевёрнутый ящик. Такой пакет у неё найдётся всегда, как у любой женщины, пережившей девяностые. Я поставил на него «Феликс», оттянул ручку и для пробы прогнал её вхолостую. Ручка побежала легко, с сухим стрёкотом. Я крутанул барашки на концах каретки, и в окошках встали нули.
– Ишь ты, крутится, – удивился перекупщик. – Раритет.
– Цена как всегда? – уточнил я.
– Тысяча семьсот за кило, – буркнул перекупщик.
– Тысяча семьсот, – подтвердила Сорокина.
Вес назвал покупатель, с его слов и полагалось считать. Я выставил рычажками тридцать четыре и пять, оттянул ручку и повёл.
Ручка не пошла.
Ладонь будто в стену упёрлась. Я надавил сильнее – ни на волос. Первой мыслью было, что я сломал чужую вещь, да ещё у Ларисы на глазах, и внутри у меня всё похолодело. Но вхолостую ручка минуту назад бегала, как трещотка, и сломаться между пустым оборотом и первым настоящим ей было не с чего. Плашка обещала, что в сделке на «Феликсе» никого не обсчитают. Так что же, он просто не берётся считать враньё?
– Замёрзла твоя железяка. – Перекупщик махнул пачкой денег. – Старьё, на морозе все такие.
– Не замёрзла, – возразила Лариса. – Зимой у мамы в подсобке никакого отопления не было, а ручка хоть туго, да крутилась. А сейчас ни в какую.
Кирилл шагнул ближе к «Феликсу».
– Снимите ящик, – попросил я перекупщика. – Посмотрим, что весы без него покажут.
– Это ещё зачем? – набычился перекупщик.
– Сними, тебе жалко? – Сорокина поставила крышку с чаем на капот.
Перекупщик крякнул и снял с платформы ящик с сыром. Табло мигнуло минусом, пять кило с лишним, и минус тут же пропал, потому что палец уже давил на кнопку. Да поздно. Тут уж, как перекупщик сам и предлагал, хоть на пальцах считай. За один пустой ящик, который он вычел ещё в начале, табло ушло бы в минус на кило‑полтора, не больше. А запомнили весы ящик вместе с тремя первыми головками. Кирилл перевёл взгляд с табло на палец перекупщика, так что минус видел и он.
С пустой платформой табло показало нули, на этот раз честные. Сорокина поставила на неё второй синий ящик из стопки перекупщика, тот снова обнулил, и теперь я не выпускал его палец из виду, пока мы втроём – он, Сорокина и я – перекладывали в ящик головки. Красные цифры поползли вверх и замерли на 38,2.