Солано взял в руки увесистую винтовку и покрутил её, рассматривая.

— В конструкцию придётся внести некоторые изменения, — он постучал пальцем по латунному пеналу на прикладе. — Всю эту красоту надо будет убрать. Красиво, но непрактично. И ещё надо предусмотреть крепление для игольчатого штыка и сам штык. Прицельная планка, по-моему, тоже неудачна. Надо будет попробовать другие варианты. Я нарисую… И, конечно, калибр надо уменьшить до пятидесятого. Вместе с этим — и число нарезов. Трёх нарезов будет достаточно.

Эти слова были отголоском осевшей в памяти Солано информации о реальном нарезном оружии под пулю Минье. Широкие нарезы в малом числе были достаточны для придания вращения пуле, и при этом они засвинцовывались меньше, а чистить их было легче.

Зашла речь и о доступных в Парагвае материалах. По умолчанию Уитни рассматривал только пудлинговое железо — стандарт для всей современной ему индустрии. На заводе Уитни стволы изготавливали, сваривая железную полосу встык и потом закручивая её вокруг оправки на несколько оборотов. Таким образом, сварочный шов становился спиралевидным и намного лучше сопротивлялся разрывающим усилиям.

Но у Солано были планы на массовое получение литой стали в электропечах и было бы разумно адаптировать формовку ствола под этот перспективный материал, пока ещё редкий для оружейников середины XIX века.

Дело в том, что углеродистая сталь очень плохо сваривается кузнечными методами. Сварной шов будет всегда слабее материала. Пудлинговое или сыродутное железо же прекрасно сваривается и служит материалом для оружия уже веками. Но расплатой за технологичность и дешевизну являются толстые стенки и, соответственно, лишний вес изделия.

Разумеется, с этим пытались бороться, и в дорогом оружии появились сначала стволы из «витого дамаска», а потом и тигельной стали, как только её научились производить. Но не массово, ибо стволы сверлили из монолитной заготовки — «бланка» — на жаргоне оружейников. Сверление длинных мушкетных стволов — процедура медленная, а станки и сверла предназначенные для этого, очень дорогие. Поэтому применялось только там, где применение стали окупалось высокой ценой. Это было актуально для охотничьего оружия или для короткого ствола, как в случае с револьверами Кольта. Массовое производство продолжало использовать железо.

— Мистер Уитни, — Солано решил подбросить очередную прогрессорскую идею. — Я хочу, чтобы вы попробовали сделать стволы из стали.

Видя удивление на лице фабриканта, Солано тут же пояснил:

— Я понимаю, что это дорогой материал и плохо поддаётся сварке. Поэтому попробуйте сделать так…

Солано не знал, кто и когда придумал метод, как обойтись без сверления длинных стволов. Но кто-то упорный придумал следующую технологию: короткую и толстую заготовку сверлили на обычном станке, раскаляли, надевали на полированную стальную оправку, предварительно покрытую смазкой на основе графита или керамики, и прогоняли через ряды валков. Прокатные валки обжимали заготовку вокруг прута до размера будущего ствола. Холодный прут без особого труда извлекался. А черновой ствол доводили до готовности. Растачивание его до точных размеров было уже существенно более простой задачей, чем сверление на всю длину.

У этого метода масса недостатков, и с появлением быстрорежущих сталей он ушёл в прошлое. Но здесь и сейчас для Солано это был единственный вариант получить стальные, а не железные стволы. Пришлось Солано нарисовать для Уитни эскиз всего этого процесса.

— Если этот метод ни кем не запатентован, то я передаю его вам в качестве аванса. Запатентуете его сами и получите конкурентное преимущество.

Уитни, слушавший доселе с некоторым скептицизмом, на этих словах взглянул на Солано немалым удивлением.

— Мы обязательно попробуем. Я полагаю, что идея рабочая, вот только цена ствола всё равно будет слишком высокой. А мне нужно уложиться в установленную федеральным заказом цену.

— Ну вдруг найдётся метод делать сталь дешевле. Тогда вы сразу окажетесь на коне, — улыбнулся Солано.

На этом предварительные переговоры были, в принципе, окончены. Уитни обязался составить коммерческое предложение, которое подпишет и оплатит глава официальной делегации. Роль Солано была технической.

Посещением завода Уитни планы Солано не исчерпывались. Получив месяц назад отказ у Дюпонов, Солано решил попытать счастья с их конкурентом — фирмой Hazard Powder Company. Эти пороховые мельницы располагались на реке Скэнтик, очередном притоке Коннектикута к северу от Хартфорда.

В отличие от Дюпонов, полковник Августус Хазард был радушен, лишон гонора и мгновенно предложил вариант как обойти юридические формальности:

— Нет никаких проблем, мистер Дебс. Я готов продать сколько угодно пороха для вашей горнодобывающей компании. Вы же скалы собираетесь взрывать. Не так ли?

С заговорщицкой улыбкой объявил своё решение полковник.

— Конечно! Мушкетный порох для скал поменьше и пушечный для скал побольше, — в тон ему ответил Солано.

Они друг друга прекрасно поняли, и дело осталось за малым — внесением аванса и последующей оплатой заказа. Но это тоже откладывалось до появления делегации. У Солано уже не было денег на такие траты.

Заглянул Солано и на завод Спрингфилд. Который в этот момент стоял из-за забастовки рабочих. Оказывается, на заводе в острую фазу вошёл конфликт между персоналом и армейским руководством.

Это был еще один отголосок той самой «системы добычи», которая раз в четыре года сотрясала США. Партия победившего на выборах президента избавлялась от чиновников предыдущей администрации и расставляла повсеместно своих протеже. И не всегда это проходило безболезненно. На заводе власть армейских чиновников привела к «укреплению дисциплины», выражавшейся в бесконечной веренице запретов и бессмысленных ограничений. Например запрет читать газеты в обед. Профессионалы, знающие себе цену, терпеть этого не стали, и арсенал встал.

Солано без труда, за пару долларов взятки, получил возможность погулять по пустующим цехам и полюбоваться на поражающие воображение «органы» из готового оружия. Но ничего для своих целей в Спрингфилде он не нашёл и продолжил путь.

Последним пунктом его путешествия по Коннектикуту стала деревенька Лисбон. К водяной мельнице там прилепился двухэтажный сарай — резиновая фабрика Натаниэля Хейворда, один из немногих уцелевших в кризис производителей товаров из каучука.

Картина была ожидаемо скромной. В бочках со скипидаром растворялись твёрдые шары бразильского каучука для нанесения на грубую ткань. Уже пропитанная ткань сушилась на улице, как обычное бельё, и позже продавалась неопытным переселенцам в виде тентов для повозок. Опытные второй раз такое не покупали.

Толстые листы Хейворд тоже делал: водяная мельница вращала массивные дубовые валы, сквозь которые пропускали «сэндвич» из двух полотнищ ткани с каучуковым слоем посередине. Этот материал шёл на формовку «макинтошей» и калош для рыбаков и моряков. Больше никто не желал пользоваться этим сомнительным материалом — трескавшимся на морозе и липнущим в жаре.

Ничего покупать или о чём-то договариваться Солано не стал. Всему своё время.

«Надо будет ещё к Гудьиру в Роксбери заглянуть, — хмыкнул про себя Солано. — Взглянуть в глаза тому, кого собираюсь жестоко ограбить».

Совесть не мучила. Во-первых, патент Гудьира всё равно был бестолковый, и его все обходили, как хотели, а во-вторых, бедолаге патент всё равно счастья не принёс, и тот умер в бедности. А Солано готов был предложить достойную материальную компенсацию. Он не был жадным человеком.

Яхта Солано аккуратно, по инерции, подошла к деревянному пирсу, выдающемуся далеко в воды залива Грин-Харбор. С берега на манёвры внимательно смотрело двое мужчин, до того занимавшихся своими делами на маленькой яхточке, ошвартованной к тому же причалу, но ближе к берегу.