Распорядитель громко объявил имена и статусы вошедших. Разумеется, проигнорировав и музыкантов, и Солано. Для протокола они были «прочие сопровождающие лица».

Президент Джон Тайлер — высокий, худощавый, с резкими чертами лица — стоял в центре, окружённый немногочисленной свитой. Солано в лицо знал только государственного секретаря Дэниеля Уэбстера.

Крессол сделал шаг вперёд.

— Господа, — начал он на чистом английском. Голос звучал уверенно. — Имею честь приветствовать от имени Республики Парагвай его превосходительство президента Соединённых Штатов Джона Тайлера и всех собравшихся здесь достойных джентльменов.

Он сделал паузу, обводя взглядом зал.

— Моя страна, маленькая жемчужина Южной Америки, долгие годы оставалась в тени. Диктатура доктора Франсии изолировала нас от мира. Но теперь, под руководством новых консулов — дона Карлоса Антонио Лопеса и генерала Мариано Роке Алонсо — Парагвай открывает двери для дружбы и торговли.

Уэбстер едва заметно улыбнулся. Крессол продолжал:

— Парагвай желает установить с Соединёнными Штатами отношения, основанные на взаимном уважении и взаимной выгоде. Мы надеемся не только на политическое признание и торговые договоры, но и на дружбу между народами, которые ценят свободу и независимость превыше всего.

В зале послышалось одобрительное покашливание. Солано отметил, что Тайлер слушает внимательно, слегка наклонив голову. Когда Крессол замолчал, президент кивнул и произнёс:

— Господин посол, я наслышан о вашей стране. Судя по газетам, о Парагвае сейчас говорят больше, чем о Техасе, — по лицу его пробежала понимающая улыбка.

Скорее всего, он понимал, что компания в прессе носит искусственный характер.

Солано переводил слова президента, стоя за спиной дяди.

— Надеюсь, говорят хорошее, — вежливо улыбнулся Крессол, который на самом деле был в курсе всех этих статей. Солано подробно отчитался о проделанной работе.

— Разное. У вас очень необычная история.

— Это так. И историческая судьба тоже необычна, — кивнул Крессол. — Мы не ждём милостей ни от соседей, ни от великих держав. Но всегда готовы к дружеским контактам и торговле.

— Мы обязательно обсудим этот вопрос, — кивнул президент. — Думаю, что мистер Уэбстер не откажется взять это в свои руки.

Уэбстер довольно улыбнулся и велеречиво подтвердил свою абсолютную готовность к любым контактам между странами, открывающими пути для торговли и процветания, и бла-бла-бла…

Солано следил за знаками распорядителя и уловил момент, когда тот сделал жест, что прошли уже два десятка минут. Оставалось правильно закруглиться и откланяться.

— Пора переходить к дарам, — шепнул он за спиной у Крессола.

Тот едва заметно кивнул.

— В заключение нашей встречи позвольте мне поднести два скромных дара в память об этой встрече. Это ваза…

При этих словах Солано вышел вперёд и протянул президенту серебряный кувшин североамериканской половиной вперёд. На лице у президента появилось выражение крайнего изумления, но прокомментировать он не успел.

— … и песня, — продолжал Крессол. — Она написана специально для этой встречи, но является родной сестрой песни, которую издревле поют простые парагвайцы. Надеюсь, что каждый раз, когда вы услышите её, вы будете вспоминать о нашей маленькой, но гордой стране.

Сразу после этих слов пальцы Рута ударили по клавишам, зазвенела скрипка и начался проигрыш.

После нескольких вступительных тактов зал заполнил сильный, торжественный и почти осязаемый голос Сегина:

This land is mine, God gave this land to me

This new and promised land to me

And when the morning sun reveals her hills and plain

Then I see a land where children can run free

Солано слушал вместе со всеми и наслаждался эффектом. Сейчас, в этом времени, так не пели. Но отторжения гимн не вызывал. Наоборот, судя по тому, как изменились протокольно-скучные лица свиты президента, — песня пробрала их до печёнок.

So take my hand and walk this land with me

And walk this lovely land with me

Though I am just a man, when you are by my side

With the help of God, I know I can be strong

Произведение и в двадцатом веке впечатляло. Недаром оно считалось неофициальным гимном Израиля. Его высшей поэтической формой оправдания любых злодеяний в Палестине. А здесь и сейчас, в середине XIX века, оно как влитое ложилось на мессианское самосознание американского общества. А что бы легло лучше, Солано изменил вторую строчку оригинала. Вместо «древней и героической» земля дарованная богом стала «новой и обетованной».

Though I am just a man, when you are by my side

With the help of God, I know I can be strong

Исполнение этой песни Солано ставил вместе с Рутом и добился именно такого звучания каковым он его запомнил в двадцатом веке. Финал звучал особенно торжественно. На минуту зал гостиницы превратился в древний храм ветхозаветного бога.

To make this land our home

If I must fight, I’ll fight to make this land our own

Until I die, this land is mine

Прозвучал последний куплет-обещание, и установилась тишина. Никто не понимал, как реагировать на такой подарок.

Наконец, Джон Тайлер отмер и, кашлянув, попросил, глядя только на музыкантов:

— Исполните ещё раз. Прошу.

Рядом как китайский болванчик кивал ошеломленный распорядитель. В приоткрытых дверях виднелись любопытные лица. Музыка зазвучала снова. А Солано мысленно потирал руки. Троянский конь с весёлым ржанием вырвался из загона и начал свой забег по умам и сердцам американцев.

2) Полностью статья Бризбейна доступна здесь https://author.today/post/813307

3) Статья о Вашингтоне глазами современников https://author.today/post/815039

4) Мелодия песни «This land is mine» была написана в 1960 году для киноэпопеи «Исход». Английский текст был написан позже американским певцом Пэтом Буном. Он же её и исполнил. Все последующие исполнения — каверы. Если не слышали, очень рекомендую послушать.

Перевод песни с измененной Солано второй строкой.

Эта земля — моя, Бог дал мне эту землю,

Эту новую и обетованную землю для меня.

И когда утреннее солнце открывает её холмы и равнины,

Я вижу край, где дети могут резвиться на свободе.

Возьми меня за руку и пройди по этой земле со мной,

Пройди по этой прекрасной земле со мной.

Хотя я всего лишь человек, когда ты рядом со мной,

С Божьей помощью, я знаю, я могу быть сильным.

Хотя я всего лишь человек, когда ты рядом со мной,

С Божьей помощью, я знаю, я могу быть сильным.

Чтобы сделать этот край нашим домом,

Если я должен сражаться, я буду сражаться, чтобы сделать эту землю нашей.

Пока я жив, эта земля — моя.

Город праздновал. Пять лет строительства, сорок одна миля водовода, пронзающего холмы, прочерчивающего каналами долины и пересекающего овраги виадуками. Миллионы долларов, собранных с налогоплательщиков, — и вот наконец чистая вода из округа Вестчестер пошла в Манхэттен. Никто сегодня не считал, сколько ушло на подряды, сколько — на политические услуги, а сколько просто исчезло без следа. Сегодня об этом не думали. Сегодня был праздник.

На площади перед мэрией, где ударил фонтан с кротонской водой, собрались тысячи людей. Политики произносили речи, оркестры играли, а над толпой, над морем цилиндров, чепцов и флагов, стоял шум, который не признавал ни протокола, ни режиссуры.

Джордж Фредерик Рут дирижировал хором Нью-Йоркского общества духовной музыки. Они уже исполнили специально написанную для этого праздника оду. Длинную, переполненную аллегориями и цитатами из классиков и библии (1). В общем, типичную для эпохи, но незапоминающуюся. Ей похлопали, но на бис не заказали. А вот «Парагвайская песня» исполнялась уже который раз.