«Тем не менее, если вы закажете такую систему, в полезности которой для длительного плавания под парами я не могу сомневаться, то мы, несомненно, её изготовим с наивысшим качеством».

Ну и, конечно, в конце длинного письма приводились варианты сметы при разных финальных комбинациях, из которых складывалась сумма. Восемнадцать тысяч долларов стоил бы проект без конденсатора и дополнительных работ по корпусу.

«Значит, если они начнут немедленно, то к концу октября должен быть готов двигатель. Месяц на монтаж и наладку — и к декабрю „Вакханка“ станет пароходом. Но стоит ли тратить такие деньги на игрушку?»

Задумался Солано. И решил, что стоит.

Ведь именно такого типа двигатель стоял на USS Monitor в 1861 году. Мощнее в пять раз, конечно. Но тем не менее — это идеальный тип двигателя для небольшого военного судна, чья акватория — река, полная пресной воды. Будет разумным решением скопировать такую отработанную конструкцию в Парагвае. Яхта же будет служить испытательной станцией. А ценник не так уж и велик. Сумма, доставшаяся от покойного Халка, делает двигатель вообще бесплатным.

Решив для себя этот вопрос, Солано засел за ответ. Но ехать в Филадельфию всё равно придётся самому, дабы подписать договор и вручить аванс.

Второе письмо от Солано никаких особых решений не требовало. Это был отчёт Эдгара По о проделанной работе. Он вложил в конверт вырезку из местной газеты, где уже опубликовал первую из запланированной серии статей. И приложил список из двух десятков газет и журналов, которые согласились публиковать работы По без гонорара.

«Разумеется, гонорар плачу я, — подумал Солано. Ну так что же он наваял за мои деньги?»

После прочтения мысль была только одна: «Каждый доллар оправдан».

ГДЕ ВСЕ ПРАВЕДНЫ — НИКТО НЕ СВЯТ

В южноамериканской глуши, за реками, в глухих джунглях, где даже путь к ближайшему поселению требует недель, ещё можно найти следы чуда. Не чуда природы, а чуда человеческого замысла. Я говорю о так называемых редукциях, или миссиях, созданных иезуитами среди племён гуарани двести тридцать лет назад.

Эти поселения не были просто миссионерскими станциями. Они были государством внутри государства, основанным не для защиты собственности, не на принуждении и страхе, а на вере, дисциплине и разумной организации. Главным законом там был принцип: «Не делай ближнему своему ничего, чего бы ты не хотел для себя». И за сто пятьдесят лет своего существования они достигли степени порядка и гармонии, какой не знала ни одна европейская держава.

Каждый житель получал труд, пищу, образование, защиту — не как милость, а как право. Земля принадлежала общине. Детей воспитывали не семья, а общество. Работа распределялась по способностям. Искусство процветало. Музыка звучала в церквах, сделанных руками самих индейцев. Убийства, кражи, насильственные деяния — редки до такой степени, что европейские путешественники, посетившие эти места, называли их «райскими».

Но давайте спросим себя: может ли рай существовать без выбора?

В этих поселениях не было свободы — в том смысле, в каком мы, американцы, её понимаем. Человек не волен был уйти. Не волен отказаться от труда. Не волен сомневаться в слове настоятеля. Его жизнь — не его собственность, а часть механизма, цель которого — гармония. И этот механизм работал. Так хорошо, что возникает вопрос: не является ли наша свобода — источником наших бедствий? Свобода как враг гармонии?

Не стану судить. Моя задача — не одобрять и не осуждать, но показать. И сказать: вот перед вами форма общества, лишённая наших недугов. Но лишённая и нашей жизни. Там, где никто не грешит, никто и не покается. Где никто не страдает, никто и не преодолеет страдание. Где все — праведны, никто — не свят.

Ибо святость требует усилия. Требует борьбы. Требует возможности пасть. А в редукциях падать некуда — потому что падение заранее исключено из системы.

Религия там не парила над мирской жизнью, как моральный камертон, — она вплеталась в каждый её миг. Утро начиналось с молитвы, но не частной — общей, под звуки колокола, который звал не в церковь, а к труду: пастухов, плотников, живописцев. Каждое ремесло имело своё богослужение. Каждая свадьба — благословение, строже закона. Каждое рождение — акт посвящения. Даже музыка не игралась ради услаждения, но как молитва, обращённая к небу. Ребёнок учился грамоте через Евангелие. Труд — как подвиг. Отдых — как воздержание. И потому греха не было не потому, что был страх, а потому, что не было места, где он мог бы зародиться. Совесть не требовала полиции — она была повсюду. В поле. В мастерской. В сердце.

Но в 1767 году иезуитов изгнали. Миссии лишились руководства. Тех, кто видел в каждом человеке душу, подлежащую спасению, заменили те, кто видел в каждом только источник податей. И система начала рушиться. Собственность вернулась. Расслоение и неравенство вернулись. Алчность — последовала за ней. И сегодня эти места — лишь тень былого счастья среди лиан, с руинами церквей и заброшенными органами, на которых играет только ветер.

Мы можем сказать, что подобный конец естественен. Что рай был невозможен. Этот мир, построенный иезуитами, был противоестественным. Люди не созданы для такой жизни.

Но ответ нельзя стереть из человеческой памяти.

Они жили так.

Целыми поколениями.

Без войн. Без голода. Без отчаяния.

И если это уже было — значит, это всегда возможно?

И тогда возникает вопрос, болезненный и неудобный:

Не является ли наша свобода — источником наших страданий?

Мы гордимся тем, что каждый может выбирать. Но выбирает ли он мудро?

Мы хвалимся равенством перед законом. Но равны ли мы в богатстве, в шансах, в надеждах?

Мы говорим о прогрессе. Но куда мы движемся — если преступность растёт, а доверие гаснет?

Редукции не были раем. Они были испытанием. Испытанием, которое показало: человек может жить иначе. Без частной собственности. Без иерархии. Без выбора, как его понимаем мы.

Но человек там платил за это своей свободой — в нашем понимании.

И теперь, глядя на эти руины, мы должны спросить себя:

Что важнее — свобода, рождающая хаос, или порядок, убивающий выбор?

Тот, кто жил в редукциях, — знал.

А мы — нет.

Э. А. По, 1842

Иеремия Говард прислал письмо, в котором сообщал, что договорённость с владельцем утонувшего парохода «Эри» достигнута. Права собственности выкуплены за сто долларов, а документы, включая точное место упокоения судна, покоились у нотариуса Элайджи Уилсона по адресу Мэйн-стрит, 234, Буффало. Но сам Говард напал на след ещё одного варианта.

'…Мистер Дебс, судьба, истинно, благоволит вам. Редко доводится слышать о столь курьёзном случае, какой произошёл здесь, в Буффало, год назад.

Пять лет тому назад две компании, буффальская и милуокская, на паях заказали пароход «Милуоки» для совместной эксплуатации на линии между означенными городами. Однако буффальским компаньонам оказалось несравненно выгоднее использовать судно на коротких маршрутах, пренебрегая интересами своих отдалённых сотоварищей по предприятию. Сие привело к ожесточённому конфликту, в результате коего буффальцы вовсе прекратили отправление парохода далее Детройта.

Прошлым летом команда под предводительством капитана Лестера Х. Коттона тайно проникла на «Милуоки», связала сторожа, развела пары и угнала судно. Пленника освободили у причала Силвер-Крик. Набрав дров, они безостановочно следовали до самого Милуоки, где на полном ходу выбросили пароход на берег в устье реки. Там он и пребывает по сей день.

По моему разумению, случай сей весьма заслуживает внимания, и я намерен посетить Милуоки для переговоров с местными компаньонами. Юридическая сторона дела представляется чрезвычайно запутанной, однако я лелею надежду обрести возможность приобрести совершенно исправную машину парохода со значительной скидкой.