Придя к таким печальным выводам, он тем не менее усердно нашпиговывал купеческие корабли ядрами. Его действия повторяли «Конститусьон» и «Перейра». Тонущие «британец» и «голландец» вскоре подняли паруса и поспешили выброситься на берег. С их накренившихся палуб прямо на мелководье, посыпались солдаты, разбегаясь по улицам города.

«Хм… Кажется, я сделал только хуже», — подумал про себя Гарибальди и дал команду всем двигаться на выход из залива, который с каждой минутой грозил превратиться в ловушку.

Прижимаясь к северной части пролива, оставаясь под защитой батарей Форталеса-дель-Серро, кораблики выскочили на простор океана. Аргентинский флот не преследовал их, прикрывая высадку с ещё пяти крупных кораблей с десантом, среди которых Гарибальди с горечью заметил бывший «Парагвай».

Сразу после акции на Хэллоуин Солано начал увлечённо и со вкусом кошмарить Эблерса через газеты. Это было настолько просто, что голова кружилась от возможностей. Редакторы размещали практически любые статьи за не слишком высокий прайс. Никто никаким факт-чекингом не занимался. Даже документов не спрашивали. Анархия!

Параллельно он, наконец, познакомился с Альбертом Брисбейном, автором удивившей Солано протокоммунистической статьи. Проживал Брисбейн по адресу 75 Leonard Street — полчаса пешком по Бродвею от городской мэрии. Двухэтажный домик в этом приличном районе для среднего класса оказался настоящим «салоном» для всей передовой общественности Нью-Йорка (1).

Сам хозяин заведения был типичным кабинетным революционером. Высокий, подтянутый человек средних лет, с чуть взъерошенной бородой, живыми, умными глазами. Говорил он уверенно, и его речь всегда была переполнена отсылками к классической литературе, религиозным текстам и прочими цитатами безусловных авторитетов для нынешнего времени. Такой напор интеллектуального превосходства сбивал с толку, даже видавшего виды старого советского дипломата. Что уж говорить о простодушной молодёжи, собиравшейся у него в салоне.

Брисбейн видел смысл своей жизни в популяризации идей Франсуа Шарля Фурье — французского философа и главного представителя утопического социализма, о котором Солано практически ничего не знал, кроме факта, что такой действительно был.

Центральная идея этого философа состояла в том, что люди могут организовываться в небольшие производственные общины, фаланстеры, живущие по определённым «научным» правилам сочетания характеров, труда и удовольствий, где труд становится радостью, а жизнь — гармоничной и счастливой. Первые такие общины должны были стать примером, заставить других последовать их пути и постепенно превратить мир в сеть малых гармоничных коммун, заменивших хаотичный рынок и бездушные каменные джунгли городов.

Наивность этой идеи вызывала физическую боль у Солано, но он крепился и не пытался переубедить воодушевлённую общественность. У него за спиной не было авторитетного мёртвого философа, а у Брисбейна был. Солано просто вслушивался в разговоры и искал людей.

И однажды на одном собрании он такого человека нашёл.

В тот вечер зашла речь о техническом прогрессе. Хозяин салона сокрушался, что машины лишают вещи той части души, которую всегда передаёт ей мастер. И что фаланстеры могут и должны ограничивать использование машин как помеху гармоничной жизни общины. Публика вздыхала, кивала и поддакивала, кроме одного человека, даже по виду которого можно было сказать, что он имеет дело с техникой. Его выдавали руки со следами порезов и мозолей, — нехарактерная деталь для салонных посетителей.

Когда он заговорил, отрывистые фразы и очень твёрдое произношение окончаний слов сразу выдали его немецкое происхождение. Звали оратора Джон Адольфус Этцлер (2).

— Труд — не добродетель, господа, а ярмо! Это тяжкое бремя, которое Провидение возложило на человека, дабы изгнать его из Эдема и обречь на страдания. Истинный Рай — не в умеренности и не в ручном ремесле, как утверждаете вы, мистер Брисбейн, а в полном освобождении от унизительной необходимости проливать пот ради куска хлеба.

Заявление прозвучало весьма революционно и даже с вызовом к воле божьей. Это все в салоне мгновенно почувствовали. Воцарилась напряжённая тишина. А немец тем временем продолжал:

— Вы боитесь машину, будто она крадёт душу. Но смотреть надо иначе: паровой котёл, водяное колесо — это слуги. Мы должны заставить этих слуг работать. Когда плуг сам бороздит землю, когда жатва без труда собирается за считанные часы, когда вода поднимается в наш дом сама — что останется человеку?

Этцлер замер, поднял палец и обвёл глазами аудиторию.

— Время. Свобода. И именно они подлинное назначение рода человеческого. Не согбенная спина, не мозоли, а разум, стремящийся к звёздам, к искусству, к науке, к прекрасному. Машина не отнимает у нас человеческое — она возвращает его. Она снимает с нас ярмо необходимости и оставляет нам простор для творчества. Прогресс — вот единственный путь, способный вырвать человечество из вековой каторги и открыть ему врата к одухотворённой жизни.

В зале поднимается ропот. Кто-то откашливается, кто-то в сердцах стучит тростью о паркет.

— Свободное время? — фыркнул самый пожилой в компании господин, непроизвольно поправляя тесный накрахмаленный воротничок. — Простой человек без работы не станет поэтом, мистер Этцлер. Он напьётся до беспамятства, пустится в разгул или устроит смуту. Труд — вот что держит нравственность на плаву! Только труд. И вы сами признаёте, что он угоден Господу. Вы что, атеист?

Этот вопрос прозвучал так, что стало ясно: признание в атеизме здесь воспримут острее, чем признание в гомосексуализме.

— А вы, сударь, Мальтуза читали? — вступил другой, помоложе. — Почитайте, не пожалеете. Обилие хлеба и досуг — прямая дорога к перенаселению. Рты будут плодиться быстрее, чем колосья. Через поколение голод вновь постучится в двери, только ещё страшнее. Ваша «машина изобилия» обернётся голодными смертями.

Этцлер проигнорировал вопрос с религиозным подвохом и уцепился за тему голода.

— Вы мыслите пределами старых городов и истощённых полей, господа. Но мир огромен. Он способен прокормить десятки миллиардов людей. Пространства неосвоенных земель, лесов и равнин многократно превышают то, что мы уже отняли у природы под плуг и пастбище. Кроме того, прогресс способен вернуть плодородие полям за счёт удобрений и правильной агрокультуры. Так что страдания от голода — это жестокий инструмент власти, а не естественное состояние человечества. Как писал Роберт Оуэн в ответ вашему Мальтусу: среда формирует человека. Правящие классы сознательно держат рабочих в нужде и темноте, чтобы те не задавали вопросов. Измените среду — создадите достойного гражданина.

Слова Этцлера повисли в воздухе. Никому не хотелось полемизировать и ассоциировать себя с гнусными угнетателями. Брисбейн, до сих пор наблюдавший за дискуссией с лёгкой, почти отеческой улыбкой, сделал шаг и жестом сфокусировал внимание на себе.

— Господа, прошу умерить страсти. Мистер Этцлер прав в одном: человечество не обязано вечно кланяться земле, чтобы выжить. Но Фурье напоминал нам иное: машина не заменит характер, а лишь усилит его. Если в основе общины лежит жадность, паровой двигатель лишь ускорит порабощение. Если же в основе — согласие и взаимное притяжение талантов, то и самая простая лопата станет инструментом гармонии. Прогресс и нравственность должны идти в ногу, иначе одно превратится в оружие, а другое — в пустую молитву.

В зале послышался одобрительный шум. Брисбейн умел гасить конфликт, не подавляя его, а растворяя в более широкой формуле. Для салона этого было достаточно. Для Солано — нет. Он не сводил глаз с Этцлера и, улучив момент, вовлёк его в диалог.

— Я собираю группу единомышленников, — признался инженер. — Не кабинетных мечтателей, а людей дела. Мы отправимся туда, где много солнца, ветра и силы волн, и покажем на практике: как мои механизмы способны за один сезон превратить дикий тропический остров в цветущий уголок рая. Мы выбрали Тринидад. Если желаете присоединиться, буду рад.