Чрезвычайный посланник Её Величества Ричард Пакенхэм с трудом сдерживал зевоту и хранил внимательное и почтительное выражение на лице. Уже четверть часа президент Санта-Анна разглагольствовал без малейших пауз на тему, какой он невероятный патриот и насколько оскорбительна для Мексики идея отдать хоть часть своей территории.

— Ни пяди! Ни одного камня! Вы думаете, я торговец? Что Мексика — лавка, где можно сдать родину в аренду, как мула за горсть серебра? Нет, сэр! Я сын этой земли! Я стоял на поле Сан-Хасинто — побеждённый, но не сломленный — и клялся перед алтарём Богородицы: никогда больше чужая нога не попрёт нашу землю!

А вы приходите ко мне с предложением аренды⁈ Как будто Калифорния — пустой склад в Веракрусе⁈ Да пусть лучше она останется безлюдной! Пусть волки воют над её долинами — но не станет она ни британской колонией, ни американской плантацией! Пока я жив — Мексика будет цела! И если придётся — я умру с горстью мексиканской земли в руке… но никогда не отдам её вам!

— Ваше Превосходительство, сеньор президент, нет речи об отторжении территории Мексики. Она останется вашей на весь срок аренды. Более того, договор с Британией будет гарантией, что никто не покусится на эти территории, — Пакенхэм сделал ещё одну попытку уговорить самовлюблённого генерала. — Северная Калифорния не то место, о котором вам стоит сожалеть. За последние десять лет она не принесла в казну ни единого песо. Более того, вы постоянно несёте затраты на неё. Никто вам слова в упрёк не скажет, если вы обменяете эти забытые богом скалы и горы на ощутимую финансовую выгоду. Это не предательство, а государственная мудрость.

Санта-Анна с силой стукнул своим костылём по полу кабинета, будто мысленно пронзая собеседника, и выкрикнул, практически не сдерживая ярости.

— Вы говорите только о деньгах, сэр! О песо!.. Вы не понимаете даже языка, на котором говорит честь. Калифорния — не статья расходов, а обет! Обет, данный Мексикой самой себе! Если бы вы хоть раз стояли на берегу залива Монтерей, вы бы не осмелились называть эти земли «забытыми богом скалами». Нет, сэр. Вы пришли не как дипломат — вы пришли как купец с весами и линейкой, готовый взвесить родину на чаше своего кошелька. Но знайте: душа нации не продаётся — она либо защищается, либо теряется навеки. А я… я скорее стану прахом на этом прахе, чем позволю вам превратить святыню в склад! Уходите! И помните: тот, кто посмеет продать хоть клочок этой земли — предатель, еретик и враг самой Пресвятой Девы!

«Ну что же, — подумал Пакенхэм откланиваясь. — Попытка изначально была обречена на провал. Так что будем работать по неофициальным каналам».

В мексиканском политикуме 1830–1840-х годов существовало два фундаментально противоположных взгляда на будущее страны.

Один, условно либеральный, исходил из того, что Мексика должна стать федеративной республикой, основанной на принципах светского государства, гражданских свобод и децентрализованной власти. Либералы стремились ограничить влияние армии и католической церкви, секуляризовать церковные земли, наделить штаты широкой автономией и построить общество, вдохновлённое идеями Просвещения и Конституцией США 1787 года. Для них единство страны должно было вырасти из добровольного союза регионов, а не из принуждения Мехико.

В противоположность им централисты верили, что только сильное централизованное государство, опирающееся на армию, церковь и традиционную элиту, способно уберечь Мексику от анархии, сепаратизма и иностранного вмешательства. Они видели в федерализме путь к распаду, как это происходило на их глазах с Техасом и Юкатаном, и настаивали на единой административной системе, где губернаторы назначаются из центра, а Церковь сохраняет роль нравственного стержня нации. Для консерваторов порядок был выше свободы, а стабильность важнее выборов.

Эти две доктрины не просто спорили — они сменяли друг друга у власти через перевороты, восстания и гражданские войны, превращая каждое десятилетие в борьбу между «Мехико» и «регионами», между алтарём и парламентом, между мечтой о демократии и страхом перед хаосом.

Сейчас у власти были «консерваторы». В 1836 году была отменена федералистская Конституция 1824 года. Вместо неё введены Централистские законы, установившие унитарное государство под контролем Мехико. Но финансовый кризис и репрессии любви к режиму не добавили. Техас и Юкатан всерьёз вознамерились отсоединиться, а прочие провинции саботировали любые начинания центра. По сути, правительство контролировало только столичный округ, Веракрус с портом и некоторые регионы с сильной церковной элитой, такие как Оахака.

Единая армия декларировалась, но по факту отсутствовала. Солдаты и офицеры группировались вокруг харизматичных генералов, способных найти финансирование. И здесь Санта-Анна был несомненным лидером. Но не он один. Был, например, генерал Мариано Паредес-и-Аррильяга со своим верным контингентом, и старый революционер Николас Браво — герой войны за независимость, чьё имя всё ещё вселяло страх в сердца мятежников и уважение в армейских казармах. Куда качнётся их лояльность, если выдернуть из конструкции неадекватного Санта-Анну — предугадать было невозможно. Если, конечно, не озаботиться заранее нужной траекторией их мыслей. И для этого у британского посла был единственный инструмент.

Дом на углу Боливар и Де-лас-Ратас выглядел как любой другой особняк города, ничем не выдавая, что за его стенами порой решаются судьбы. Это был закрытый политический клуб, который посвящённые привыкли считать масонской ложей Шотландского устава. Исторически так сложилось, что эта ложа объединяла всех сторонников централизованной и консервативной Мексики.

Либералы же входили в альтернативную ложу — «Йоркского устава», основанную двадцать лет назад послом США Джоэлом Пойнсеттом. Пакенхэм туда был не вхож.

Произнеся пароль на входе, посол прошёл коридор и оказался во внутреннем дворике, типичном для колониальной архитектуры Мексики. На мощёный чёрным вулканическим камнем дворик падал свет свечей из распахнутых дверей гостиной, куда Пакенхэм и проследовал.

Разумеется, для профанов и неофитов все положенные церемонии проводили с пафосными речами о гармонии и братстве, непременными фартуками, молотками и циркулями. Но для своих вся эта мишура отбрасывалась, и оставался типичный британский клуб, в котором Пакенхэм был дорогим гостем и чувствовал себя как дома.

Тёплым июльским вечером в ложе народа было мало, и уж точно не было неофитов. Для них ложа была открыта только днём, чтобы они не пересекались с серьёзными людьми. Как говаривается: «Форма — для профанов, содержание — для своих».

Из присутствующих взгляд посла выхватил фигуру Лукаса Аламана-и-Эскалада — одного из немногих адекватных, разумных, действующих логично и трезво людей в мексиканском паноптикуме. По его инициативе более десяти лет назад был основан «Банк Развития», который Лукас Аламан и возглавлял. И на этом посту не покладая рук старался развивать промышленность Мексики и защитить её от британского импорта. Так что, по большому счёту, для Пакенхэма это был не союзник, а принципиальный противник. Но в сложившихся обстоятельствах это отходило на второй план. Главным было то, что это был один из немногих людей, который мог помочь. (1)

— Добрый вечер, сеньор Аламан. Добрый вечер, сеньоры, — изобразил вежливый поклон Пакенхэм сидящим за столом.

Компанию банкиру составляли генерал Хосе Хоакин де Эррера и незнакомый полковник, которого представили как Хосе Мариано Сеспедеса.

— Как хорошо, что вы пришли, Ричард, — расплылся в улыбке Аламан. — Мы тут как раз собирались сыграть в карты, но для виста не хватало четвёртого. С удовольствием буду вашим противником.

— Всегда готов к здоровой борьбе в рамках заранее очерченных правил, — улыбнулся посол.

— Я слышал, что если английский джентльмен не может выиграть по правилам, то он их меняет, — ехидно улыбнулся полковник, распечатывая новую колоду.