Солано слушал с немалым удивлением и интересом. Такие подробности из жизни знаменитого оружейника он не знал.

— Между тем пришлось оправдываться и самому Сэмюэлю. Обвинение утверждало, будто убийство совершено новомодным револьвером — беззвучным, смертоносным, почти сверхъестественным. Якобы пули пробили череп одной только силой капсюля, не используя пороха.

Солано усмехнулся, и По кивнул понимающе.

— Разумеется, это ерунда. Но Сэмюэлю Кольту пришлось доказывать это присяжным. Он прямо в зале суда ловил ладонью пули, выпущенные таким образом. Это стало достаточным, чтобы отвергнуть использование револьвера. Но обвинение не успокоилось. Голову покойного — да, саму голову! — отсекли и принесли в зал суда, дабы предъявить присяжным этот ужас во плоти: череп, изуродованный обухом топорика, с трещиной, зияющей, словно пасть ада. О, если б вы видели лица тех двенадцати… Я полагаю, сие вершилось не ради доказательств — о, нет! — но единственно затем, дабы вонзить в души присяжных ледяной клин ужаса и выжать из их сердец те самые эмоции, кои требовались обвинению для торжества своего мрачного спектакля.

Солано мысленно согласился. Обычно экспертизу проводят в тиши лабораторий, а не в зале суда в качестве шоу для дюжины случайных присяжных.

— В конце концов дырки в черепе признали следом от гвоздей, которыми Джон заколачивал крышку. Но этими же гвоздями пронзены были и сердца присяжных, — продолжал рассказ По, не забывая лакомиться ужином. — Адвокаты Кольта призвали свидетельствовать хирурга Роджерса, который делал вскрытие, и тот подтвердил, что, судя по характеру ран, удары наносились в момент, когда оба фигуранта находились лицом к лицу и в вертикальном положении. То есть это подтверждало версию о драке и могло быть трактовано в пользу самообороны. Но увы. Все действия убийцы после случившегося и особенно его поведение на скамье подсудимых свидетельствовали против него. Джон казался присяжным не человеком, а механизмом — без слёз, без дрожи, без раскаяния. И двадцать четвёртого января они произнесли приговор: виновен в предумышленном убийстве. Повешение.

По выдержал паузу.

— Кольт сейчас сидит в «Томбс», ожидая эшафота. Но апелляции тянутся, как верёвка палача. Кольты — клан, где кровь важнее закона. Я не удивлюсь, если однажды он исчезнет из камеры, как исчез труп Адамса из квартиры. Только на этот раз — навсегда.

«Интересные подробности всплывают о потенциальном партнёре», — подумал Солано и заказал выпивки.

Криминал криминалом, а ему надо было обсудить стратегию вброса одной простенькой песенки в сознание всех поколений американцев без исключения. И без знания механизмов современного потребления информации эта задача не решалась.

(иллюстрация из газет того времени. без редактуры)

От автора: Обстоятельства дела Джона Колдуэлла Кольта каждый может изучить самостоятельно, забив в поиск его имя. Я лишь развожу руками. Воистину нет ни какой необходимости что то сочинять. Просто изучай историю и там уже все написано:) Впрочем история региона Рио Плата уже пошла по новому пути.

О какой песне говорится в главе вы можете узнать подписавшись на мой ТГ канал — https://t. me/paragvajskij_variant/264

На следующий день Солано познакомил глав миссии с Мозесом Тейлором, и вскоре парагвайское серебро, бочка за бочкой, потекло в хранилища банка. Триста тысяч песо — это около 12 миллионов монет. Проверить их все было физически невозможно, поэтому в расплавленные капли превратилось лишь несколько штук, выборочно изъятые из каждой бочки, чтобы показать среднее содержание серебра у этого большого монетного вклада.

Заняло это не один день, и, исходя из результата пробы, City Bank of New York назначил всего один процент комиссии. Что, конечно, было немало от 300 тысяч.

Вторым профитом банка, кроме комиссии, стало появление ликвидного серебра в закромах. После недавнего кризиса рядовые американцы очень любили новости о том, что у какого-то банка добавился значительный объём драгоценного металла в хранилищах. Это существенно сказывалось на притоке вкладчиков и заёмщиков. Так что Мозес и прочие руководители City Bank of New York были довольны, как коты, объевшиеся сметаны.

Довольны были и Крессол с Лопесом. Исчез постоянный страх перед внезапным нападением и ограблением, который они испытывали всю дорогу до Нью-Йорка. Появлялась легальная и удобная возможность вести расчёты без торга о курсе песо.

Единственный человек, загрустивший после исчезновения серебра, был сеньор Рамирес и его две дюжины вооружённых гуарани. Вместе с бочками исчез смысл их присутствия. Крессол даже завёл речь об их отправке на родину вместе с миссией Стенли, но у Солано на хроно-земляков были свои планы.

— Сеньор Рамирес, — Солано подловил момент, когда в особняке оставались только он и его подчинённые. — Какие инструкции относительно меня давал вам Карлос Лопес?

— Сеньор Лопес велел мне слушаться вас, если это не противоречит моим инструкциям по охране посольства.

Солано кивнул и мысленно поблагодарил отца за предусмотрительность.

— Очень хорошо. Я хочу предложить вам и вашим людям остаться в Нью-Йорке под моим началом. У меня есть важное для Парагвая дело, которое я могу поручить только своим.

Видя сомнение на лице офицера, Солано обозначил пряник.

— Сеньор Рамирес. Таких верных служак, как вы, довольно много. А вот стать по-настоящему бесценным доводится единицам. И вы можете стать таким под моим руководством. Вот в чём мне понадобится ваша помощь…

На следующий день в офисе Солано на втором этаже Уотер-стрит, 244, собралась примечательная компания. Примечательна она была тем, что в ней разговаривали исключительно на гуарани. Здесь были сеньор Рамирес с подчинёнными, Фелипе, Рамон и, конечно же, Солано, чьи знания этого языка были по большей части унаследованы от юного Франциско Лопеса. Сам русский посол язык парагвайских индейцев тоже знал, но не настолько бегло и чисто, как уроженец страны.

Комната с окнами на улицу временно превратилась в аудиторию, где на стульях и лавках сидели индейцы. Выглядели они весьма экзотично для Нью-Йорка: красные рубахи навыпуск, белые холщовые штаны и сандалии.

«Надо бы переодеть ребят. А то горожане смотрят на них, будто на зверей из цирка Барнума, — подумал Солано. — Хорошо хоть на этот раз без оружия. Наделали они здесь шуму своим приездом».

А парни, наконец, расселись, успокоились и приготовились слушать.

— Вы все представляете собой лучших сыновей Парагвая. Вы его гордость и опора, — начал Солано. — Наша родина окружена врагами, и поэтому для неё важна любая возможность стать сильнее. Именно поэтому дон Карлос и сеньор Алонсо направили в эту страну посольство с большими деньгами. Здесь Парагвай купит станки, заводы, наймёт людей, и они привезут свои навыки и знания, укрепляя нашу родину. Но эти люди знают и умеют далеко не всё. Некоторые знания, которые уже родились в кругах самых мудрых и умных людей Европы и США ещё мало кому известны. Но вскоре эти тайные знания станут доступны, и тогда богатые страны ещё больше ускорятся в развитии и станут богаче, а бедные ещё больше от них отстанут и станут беднее.

Солано внимательно осмотрел аудиторию. Лица слушателей выражали любопытство и интерес.

— Я говорю об «электричестве».

Слова этого в языке гуарани, разумеется, не было, поэтому Солано произнёс греческий термин и добавил:

— Я не хочу, чтобы вы засоряли свой язык чужими словами, поэтому назову это явление природы «Татаканьы».