Эблерс поднял руку. Движение было вялым, будто он делал одолжение.

— Шесть тысяч. От имени Джона Эблерса и Томаса Друнета.

Секретарь чиркнул пером. Судья взял молоток.

— Шесть тысяч раз…

— Семь тысяч!

Голос Солано не повышался, но слышно его было хорошо. Эблерс дёрнулся. Но судья даже не покосился на говорящего.

— Шесть тысяч два. Шесть тысяч три…

— Я протестую, — возмутился Солано такой вопиющей наглостью.

— Кто вы такой? — наконец обратил на него внимание судья.

— Юджин Дебс. Действую по доверенности от соинвестора и держателя патентов, мистера Сэмюэля Кольта.

Солано отдал документ секретарю, и тот, мельком пробежав его глазами, передал судье. Но тот даже не стал его читать.

— Заверено мировым судьёй Нью-Йорка, — продолжал напирать Солано. — Я уполномочен торговаться от имени мистера Кольта и готов выкупить имущество.

Судья Уитли всё же взял доверенность и небрежно повертел её в пальцах.

— Документ несёт следы подделки, — судья положил бумагу. — Кроме того, ваше поведение расценивается как попытка сорвать процедуру. Констебли. Отправьте этого мальчишку в камеру.

— Секретарь, зафиксируйте в протоколе: судья Уитли отказался принять доверенность, — голос Солано звучал ровно, без истерики, но достаточно громко, чтобы слышали все в зале. — Вы даже не изучили документ. Это не ошибка, сэр. Это должностное преступление.

Секретарь испуганно замер с пером в руке. Он пытался одновременно смотреть в зал и на реакцию своего начальника, лицо судьи наливалось кровью.

— В камеру его! — рявкнул Уитли, указывая на Солано своим молоточком.

Приставы нависли над Солано с явной угрозой. Изумлённый происходящим Говард непроизвольно отодвинулся в сторону на лавке, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Ваши действия обесценивают одну из основ государства, — сказал Солано, поднимаясь. — Не надейтесь, что вам это сойдёт с рук.

— Пошёл давай! — буркнул старший констебль, хватая Солано за локоть. — В тюрьме подискутируешь.

Солано не сопротивлялся, но и не позволил себя толкать, шагая к выходу ровно и спокойно. Вслед смутьяну прозвучал раздражённый голос судьи:

— Торг закрыт. Имущество продано мистеру Эблерсу за шесть тысяч долларов.

(1) Уильям Суинберн родился 13 января 1805 года в Бруклине, Нью-Йорк. Около 1833 года переехал в Патерсон, Нью-Джерси, где сначала изготавливал шаблоны для отливки оборудования хлопчатобумажных фабрик. В 1837 году Суинберн участвовал в сборке локомотива Sandusky — первого паровоза, полностью построенного в Патерсоне. (Как раз на строительстве этого паровоза облажался с чертежами Пол Рэпси Ходж так что они были хорошо знакомы). Полную справку смотри в ТГ канале — https://t. me/paragvajskij_variant/295

(2) Подробности о Патерсоне, SUM и Кольтах смотри в моей статье в блогах — https://author.today/post/603634

Камера встретила его характерным запахом немытых тел, сырости и параши. Конвоир грубо втолкнул его внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась. Солано опёрся рукой о холодную кирпичную стену, давая глазам привыкнуть к полумраку. Единственный источник света — зарешечённое окно под потолком — выхватывал из темноты несколько фигур.

— О, гляньте-ка! Новенький! — раздался бодрый, почти весёлый голос. — И одет с иголочки.

Говоривший был мелким, вертлявым человечком с лицом хорька. Он сидел на нарах, свесив ноги в рваных штанах, и с интересом разглядывал нового сокамерника.

— Какими судьбами в наше изысканное общество?

Солано промолчал. Он осматривал владения. Голые кирпичные стены и земляной пол. По периметру помещения тянулась одна большая деревянная скамья, отполированная задницами тысяч посетителей. Это полуподвальное помещение в здании суда предназначалось для тех, чьи дела были в повестке дня. Основная тюрьма Патерсона находилась в другом месте, и там, скорее всего, было всё в соответствии с классикой жанра: антисанитария, переполненные камеры, жёсткие иерархии. Здесь же было относительно чисто и народа немного.

Кроме «Хорька», на той же лавке, лежал ничком человек в когда-то дорогом, а теперь разодранном и испачканном сюртуке. Его голова безвольно моталась, и он тихо, но выразительно постанывал. Ближе к двери, привалившись спиной к стене, сидели двое здоровых парней с явно ирландскими физиономиями, украшенными россыпью веснушек и парой свежих синяков. Они хмуро зыркнули на вошедшего и потеряли к нему интерес, продолжая разговор между собой на гэльском.

С другой стороны от двери сидел человек в очках, с тонкими губами и руками, сложенными на коленях. Одет он был скромно, но аккуратно. Типичный клерк. Он смотрел на Солано с явным интересом.

— Язык проглотил? — не унимался «Хорёк». — Ты не бойся, мы тут все свои. Я — Джимми. А эти два бугая, — он кивнул на ирландцев, — Падди и Шон. Они у нас всегда вместе: и в кабаке, и в драке, и в кутузке. И мозг у них один на двоих.

Джимми рассмеялся. Ирландцы нахмурились. Один из них сплюнул сквозь зубы на пол в сторону Джимми.

— А это наш городской святой, мистер Бенсон, — продолжал Джимми, указывая на клерка. — По доброте сердечной сидит. Оказывается, он немало необеспеченных кредитов выдал от лица банка. Верил людям на слово. Добрый самаритянин.

Джимми опять захихикал. А потом ткнул пальцем в сторону стонущего помятого господина.

— А это человек-театр. Месье Морле. Из кабаков и борделей он вылезает разве что в кутузку. То девок по городу гонять начнёт, то драться затеет. Причём странный человек: сам он никого побить не может, но в драки лезет постоянно и по морде получает регулярно. На этот раз его Падди с Шоном расписали.

Он повернулся к ирландцам.

— Эй, Падди. Неужели это француз тебе бланш поставил?

— Заткнись, Джимми, — прохрипел один из ирландцев.

Солано, наконец, подал голос:

— Меня зовут Юджин Дебс. Или просто Юджин.

— О, голос прорезался! — оживился Джимми. — Ты же не с тюрьмы. Я там всех знаю. Значит, только что повязали. За что посадили, рассказывай. Общество просит.

Общество в целом было равнодушно, но Солано подумал, что стоит побыть откровенным. Глядишь, чего интересное всплывёт. Ему сейчас нужен был материал для размышлений. Совершенно очевидно, что фабрику он упустил. Честные и легальные методы закономерно проиграли мутным коррупционным схемам. А следовательно, он больше не считал себя связанным рамками закона в отношении Эблерса и судьи.

Он уселся на лавку между Джимми и клерком.

— Да ни за что, — классически начал Солано, внутренне усмехаясь. — На аукционе по банкротству предложил ставку. Оказалось, что теперь это считается неуважением к суду. Лот ушёл по номиналу, а я здесь.

— Ты что, приезжий? — удивился мистер Бенсон, впервые раскрыв рот. Голос у него оказался неожиданно низким, практически бас, что с его субтильной конституцией никак не вязалось. — В Патерсоне цена устанавливается до торгов. Надо было, как все нормальные люди, свои предложения судье заранее сообщать. Он бы и выбрал победителя. Ты ж, наверно, про завод Кольта говоришь?

Солано кивнул.

— А! Понятно. Но здесь у тебя вообще шансов не было. Эблерс его уже давно к рукам прибирает. И с судьёй у него всё схвачено. Так что мог и не приезжать. Небось, в зале кроме Эблерса никого и не было?

— С ним был какой-то Томас Друнет.

Банковский клерк пожал плечами.

— Не знаю такого. Но заметь: никого, кроме них, не было. Все в курсе, что аукцион уже выигран ещё до его начала. Здесь у нас всё так устроено.