Три дня подросток лежал без памяти и в бреду все время поминал египетскую жрицу, что очень меня удивило. Откуда живущий в тайге эвенк знает такие слова?

Когда на четвертый день он пришел в себя, во время нашего разговора я спросил:

— Знаешь ли ты, кто такая жрица?

— Конечно! — ответил он. — Вторая жена!

— Вот как?! — удивился я. — Кто же тебе такое сказал?

— Все стойбище говорило. У моего отца была жрица!

— Она была шаманом?

— Да нет же! Я же говорю! Она была второй женой отца! А почему ты сказал «шаман»? — в глазах подростка появился страх.

— Потому что жрицами в дальних странах называют женщин-шаманов.

— Тогда все ясно! — прошептал он. — Значит, она принесла в жертву Мелирик, чтобы вызвать небесный огонь и погубить мою семью!

И он рассказал мне презанятнейшую историю! Оказывается, у них в стойбище действительно жила египетская жрица. Во всяком случае, так домочадцам ее представил Васка, когда привез из Усть-Илимска.

— Ее никто не любил, — рассказывал подросток, — и она сидела целыми днями на берегу и лила свои слезы в Кимчу. А накануне небесного огня вся рыба ринулась прочь. Теперь-то я знаю, рыба бежала от ее колдовских слез! Не успевали мы забросить сети, как они тут же наполнялись, и мы провозились с уловом до темноты. А ночью, когда все уснули, жрица вышла на высокий обрыв и протянула к небу руки, я ее там видел, она, наверняка, хотела наслать небесный огонь на наше стойбище, но огонь не пришел, лишь полнеба засияло! Тогда она взяла мою сестру Мелирик и отвела ее в пещеру на горе Фаррингтон. Там она ее раздела и начала виться вокруг, предлагая ее в жертву небесному огню. Моя сестра была так прекрасна, что никто бы не устоял перед ее красотой! Не устоял и небесный огнь. Как только жрица завопила, он тут же опалил землю. Я хотел спасти сестру, но небесный огонь был сильнее меня!

Тут подросток расплакался:

— Умоляю, спасите Мелирик! Она же умрет там с голоду! Как я забыл сказать об этом?!

— Спасем, спасем! — уверил я его и дал выпить опиумной настойки.

Он тут же уснул и проспал почти сутки. Молодой организм брал свое, и мальчик быстро шел на поправку. Спустя два дня окрепший Корбо смог продолжить свой рассказ:

— Когда я очнулся, вход в пещеру был завален! Я попробовал освободить вход. Переломал все ногти, — он показал сбитые пальцы, — но не смог сдвинуть ни одного камня. Тогда я побежал в стойбище за помощью! — здесь подросток замолчал, борясь со слезами, — но стойбища не было. Вся излучина была завалена выкорчеванными кедрами, а по реке плыли остатки наших берестяных чумов да перевернутые лодки. Я звал своих, пока не охрип! — Корбо опять замолчал. — Но никто так и не отозвался, — прошептал он и замолчал уже надолго.

А на следующий день Корбо забрали эвенки. В тайге детей не бросают, и случись беда, чужого будут любить как своего, да и чужих тут нет. Все эвенки друг другу родичи.

Я навещал больного каждый день и по частям узнавал историю его странствий.

Не найдя никого из своих, Корбо отправился обратно к горе. Он долго лежал, приложив ухо к завалу, но из засыпанного входа не доносилось ни звука. Холод камней облегчал боль в шее, и вскоре он заснул. Когда подросток проснулся, солнца на небе не было, но было светло, как днем. Ориентируясь на шум реки, он пошел в сторону Ванавары. Пройти по знакомому броду через Южное болото не получилось. Чем ближе он подходил к центру болота, тем горячее становилась трясина! От нее валил пар, и боль в шее и спине становилась нестерпимой. Пришлось делать большой крюк, чтобы обойти завесу из пара. Но тут его тоже поджидал сюрприз: на знакомых с детства окраинах болота появились огромные воронки, наполовину заполненные странной водой. Это была не коричневая болотная жижа с зеленой ряской, а прозрачная голубая вода, покрытая блестящей пыльцой. Корбо спустился в одну из них. От воды веяло холодом. Подросток разогнал пыльцу и зачерпнул пригоршню воды. Целый рой слюдяных пылинок попал в ладошку, но жажда была сильней! Студеная вода утолила ее и придала сил».

Я отложил документ. Мне тоже захотелось пить, и я вышел в коридор. В комнате Клавы горел свет. Транзистор уже перекочевал с подоконника к Сене на колени и тихо мурлыкал. Окно все еще было открыто, и комната гудела от гнуса. Я показал ему, что хочу пить. Он отставил транзистор и взял в руки початую бутылку коньяка:

— Вообще-то я на тебя не рассчитывал!

Я отрицательно покачал головой.

— Что, уже сушняк начался? — сразу повеселел Сеня и показал на ведро с водой возле тумбочки.

Только теперь я обратил внимание, что на тумбочке стоит электроплитка и весь угол комнаты приспособлен под маленькую кухоньку. Я взял кружку с полки над плиткой и зачерпнул воды.

Сеня опять погрузился в музыку. Я тихо вышел.

В своей комнате я поставил кружку на тумбочку рядом с документом, который читал. Не заметив, что на него попало несколько капель, я завалился в кровать.

Когда я вернулся к чтению, с полей на меня смотрела жирная чернильная клякса. Я повертел документ в руках и только тут заметил пометки на полях. Сделаны они были как будто простым карандашом, но когда я их слегка послюнявил, они превратились в синие чернила.

«Химический карандаш! — понял я. — Интересно, кто и что здесь отмечал!»

Чернильная капля расплылась напротив упоминания о голубой воде со странной пыльцой. Я пожал плечами и продолжил чтение:

«Корбо держал путь на юг. Он отошел уже так далеко, что завеса из пара теперь выглядела большим белым столбом, уходящим в небо. По всем приметам болото должно было скоро кончиться, а странные воронки продолжали попадаться на пути. В них почти не было воды, зато не дне лежали огромные глыбы льда. Он спустился в одну из воронок. Края льдины в ней были как будто облизаны огромным языком, и его попытки отколоть кусочек ни к чему не привели. Тогда он сел спиной к льдине и откинул голову. Жгучая боль в спине и шее сразу же отпустила. Так он и шел дальше, время от времени спускаясь в очередную воронку и облегчая боль от ожогов.

К утру болото кончилось, а привычная кромка леса вдали так и не появилась! Лишь дойдя до места, где еще вчера рос лес, Корбо понял почему. Все до единого деревья были повалены. Стройные лиственницы лежали кронами на юг и указывали своими верхушками направление на Ванавару. Вершины сопок были непривычно голы, а их склоны покрыты вывороченными кедрами. Подножия сопок были усыпаны кедровыми шишками: теперь голод был нестрашен!

Когда взошло солнце, в небе появились многочисленные утки, они стройными косяками возвращались на покинутые перед катастрофой болота. На третий день пути, когда Корбо шел уже по нетронутому лесу, его чуткое ухо уловило посторонний для тайги звук. Странные шлепки доносились со стороны самой высокой сопки. Обрадованный подросток стал быстро карабкаться наверх в надежде увидеть людей! Оказавшись на вершине, Корбо в ужасе замер. Со стороны Южного болота, от которого пар уже не шел, вразнобой летели утки. Перед самой сопкой они разгонялись и на полном ходу врезались в могучий ствол кедра-великана. Вся земля под деревом была усеяна размозженными селезнями, и налетавший порывами ветер поднимал зыбкую рябь из окрашенных кровью перьев.

Корбо закричал от страха и кубарем скатился вниз. Он бежал, не замечая, как ветки лиственниц хлещут его по лицу, а сзади все доносились страшные чмокающие звуки. Когда впереди засеребрился приток реки Чамба, подросток прибавил ходу. Ему хотелось побыстрее вырваться из мрачного леса с его страшными звуками, туда, на светлые просторы речной глади. Он влетел на узкий берег, на чем-то поскользнулся и рухнул в воду. На поверхности воды качались уже знакомые слюдяные пылинки.

«Ничего удивительного! — поднялся Корбо. — Приток берет начало в Южном болоте».

Он оглянулся, чтобы посмотреть, на чем это он поскользнулся, и обомлел. Весь берег был усыпан трепыхающейся рыбой! Что-то плюхнулось чуть ниже по течению, потом снова. Он перевел взгляд.