Из реки на берег выпрыгивали здоровые рыбины!

«Может, кипяток из болота дошел сюда? Да нет!» — Наполнявшая его сапоги вода была холодная.

Он в спешке стал переходить приток: «Подальше от этого жуткого берега!»

Но на другом берегу его ждала та же картина! Солнце играло в чешуе сотен рыб, а их открывающиеся и закрывающиеся жабры гоняли солнечные зайчики по его сапогам.

Корбо вдруг непреодолимо захотелось кинуться в темный омут и разом покончить со всем этим. Но в июле приток мелел и на середине был ему по грудь, а потом, самое главное, нужно было спасать сестру!..»

Дочитать документ на одном дыхании не удалось. Животный ужас, охвативший бедного подростка, передался и мне.

— Страсти какие! — я тряхнул головой и глотнул приличную дозу коньяка.

В комнате Клавы успокаивающе звучал шансон, и пьяный голос Сени подпевал, опаздывая за словами.

Я перевел дух и прочел последний абзац откровений ссыльного медика:

«Оставшийся путь Корбо совсем не помнил, а добравшись до Ванавары, даже забыл попросить о помощи сестре.

Похоже, что он не сумел пережить своей вины. Наутро после нашего последнего разговора его нашли с простреленной головой.

— Самоубийство, — заключил полицейский пристав, глядя на снятый сапог подростка.

Большой палец на его голой ноге был ободран отскочившим во время отдачи карабином».

Я вздохнул и, отвлекаясь от грустной истории, пробежал взглядом по полям. Теперь неизвестного читателя привлекли утки. Напротив их упоминания было начертано «три дня» и стоял восклицательный знак. Ничего не поняв, я взял следующий документ.

Это была выписка из архива Иркутской губернии. Некий лесничий Филимонов сообщал, что после тунгусских событий напал мор на бурых медведей, лис и росомах, и просил власти запретить закупку свежей медвежатины у эвенков.

Лесничий писал: «Я так полагаю, что звери, которые поедали бешеную рыбу по берегам рек, тоже заразились бешенством. Я сначала не верил рассказам эвенков, пока сам не наткнулся на бешеную медведицу. Она вышла на тропинку и встала прямо передо мной. Когда она поднялась на задние лапы и я увидел, что она беременна, то просто пальнул в воздух. Медведица даже ухом не повела. Вместо того чтобы убежать, она развела лапы в стороны и подставила мне грудь. Я пальнул в воздух второй раз. Та недовольно рыкнула и понеслась прямо на меня. Такой широко разинутой пасти я никогда не видел. Теперь, даже если бы я и хотел ее убить, перезаряжать двустволку не было времени! Я откинул ружье и вскарабкался на лиственницу. Медведица с разгону врезалась в ствол, содрав огромный шмат коры своими клыками. Светлое пятно раненого дерева было окрашено кровью ее разодранных десен. Хищница яростно хрипела. Пена капала с ее окровавленной пасти. Она попыталась вскарабкаться вслед за мной, но огромный живот не давал ей этого сделать. Медведица еще какое-то время металась подо мной, потом рванула в сторону реки. С высоты лиственницы я видел, как она подбежала к крутому берегу и оттолкнулась что было сил, как будто хотела перепрыгнуть реку. От глухого удара задрожали даже ветки, сквозь которые я смотрел.

Я поспешил к обрыву и глянул вниз. Эвенки не выдумывали. Под обрывом распласталась медведица, неподалеку лежала туша медведя, скорее всего, ее самца. На берегу, вниз по течению, валялось несколько поклеванных воронами тел. Судя по окрасу, росомах…»

Я оторвался от чтения. Перед глазами стоял берег реки, заваленный трупами животных: «Уж не про такой ли мор, только среди людей, говорил в вертолете Сан Саныч?»

Страшная мысль обожгла меня, и я выскочил в коридор.

— Сеня! — заглянул я в комнату Клавы. — Ты оленину не у эвенков брал?!

«Черт! — опомнился я. — Я же не говорю по-русски!»

К счастью, Сеня спал мертвецким сном, развалившись на голом матрасе. Под ухом у него тихо напевал транзистор.

«Слушай шансон и получишь шанс на сон! — родился у меня веселый слоган, и все надуманные страхи тут же улетучились. — Где сегодняшняя оленина и где столетняя медвежатина! Похоже, коньяка мне на сегодня хватит, а то так и засыпаться недолго! Кстати документы тоже надо поменять местами!»

Вернувшись к себе, я достал из тумбочки переводы Нильса, а на их место положил русские оригиналы: «Еще не хватало, что бы кто-нибудь меня застукал за чтением русского текста!»

Я закрылся на ключ и вытянул из тумбочки следующий листок. Из третьего документа я узнал то, чего мы с Мишель не смогли добиться ни от коменданта, ни от Сени!

Судя по дате, только что прошла четвертая годовщина падения метеорита. В Усть-Илимском остроге допрашивали старого эвенка проводника.

«— Как тебя величают?

— Гургукан, ваше благородие.

— Прозвище?

— Старый Гур.

— Хорошо. Так поведай нам, Старый Гур, куда же ты дел естествоиспытателя Гаврилова?

— Так сгинул он в болотах!

— Как так сгинул! Тебя же, мил человек, к нему и приставили, чтобы ты его по болотам водил и пропадать не давал!

— Так он же в самое логово крокодилы полез! А я говорил ему, что нельзя туда, да еще в самый разгар “слез жрицы”!

— Какой такой жрицы? Я здесь человек новый, на службу только определенный, ты уж, будь добр, разъясни мне, несведущему, все по порядку. А то ты, мил человек, то какую-то крокодилу приплел, то жрицу.

— Так жрица-то оно известно какая, — развел руками эвенк, — а крокодилу эту ваш спытатель ловить-то и приехал!

— Господин полицейский дознаватель, дозвольте, я расскажу! — вмешался письмоводитель. — Все как есть обрисую с превеликим нашим удовольствием.

— Что ж, уважь, да только, гляди, записывать обо всем не забывай!

— Сначала про жрицу! — приосанился письмоводитель. — В тот год, когда метеорит упал, один эвенк по имени Васка выменял у монгольского купчика египетскую девицу, красоты, говорят, несусветной! Все свои соболя за нее отдал, хотел, вишь, шельмец, что бы она ему добрых охотников нарожала, чтоб, значит, на медведя с рогатиной ходить могли. А она ведьмой оказалась, что по-чужеземному и значит жрица! И поклонялась она своему египетскому богу солнца Ра.

— Откуда ты, мил человек, все так хорошо про Египет знаешь? — спросил дознаватель.

— Так у нас же тут в остроге свой университет! — хихикнул тот. — Наши политические народ жутко образованный! Чего ни спросишь, тут же тебе ответец готов!

— Вы тут с политическими-то поостерегайтесь! Они мозги-то набекрень выворачивать мастера!

Письмоводитель стушевался, уткнулся в стол и усердно заскрипел пером.

— Все записал, что ли? — поторопил его полицейский. — Дальше давай!

— Уж не знаю, как там над той жрицею измывались, — тут же встрепенулся рассказчик, — но, говорят, плакала она горючими слезами каждый божий день и молила своего бога Ра о заступничестве! И совсем было бы ей жить невмоготу, да подружилась она с юной дочерью Васки, которая скрасила ее горькую долю. И вот однажды мольбы жрицы дошли до бога солнца, и он бросил кусок своей плоти на ее обидчиков, а саму жрицу за ее страдания забрал к себе на небеса. И вот теперь каждый год, точнехонько в день вознесения жрицы, начинаются у нас проливные дожди. Эвенки говорят, что это она плачет по своей юной подружке, оставшейся на земле!

— Что, так-таки день в день дождь и начинается? — переспросил дознаватель.

— Тютелька в тютельку, — подтвердил письмоводитель и, улыбнувшись, заметил: — обычные дела. У нас в начале июля как дожди зарядят, так по полмесяца и идут! Погоды здесь такие!

— Так если у вас дожди так спокон веку идут, при чем же тут жрица?

— Такие, да не такие, ваше благородие! С тех пор как метеорит упал, вместе с дождями начинает твориться всякая чертовщина! Рыба из рек выпрыгивает, а зверь наоборот в реку кидается. Это вон у старого Гура спросите, он, наверняка, видал!»

Здесь я опять заметил пометки на полях. На этот раз было написано «четыре года», кто-то, похоже, считал временные промежутки. Я снова погрузился в чтение.

«— Правда ваша, господин, — ответил эвенк, — мы в те края уже давно не заходим, а уж во время “слез жрицы” и подавно! Ваш-то спытатель меня не послушал. Как дожди пошли, так он сам не свой стал. Крокодила, говорит, сейчас вялая, пока погода смурная, мы, говорит, ее голыми руками возьмем! Теперь гадай, кто кого взял!