Мы стояли у подвального проема и смотрели вниз.

— Ты прав, — подтвердила мою догадку Мишель, — подпол слишком мелкий для того, чтобы такой крупный мужчина, как Михаил, смог сломать себе шею!

Под окнами уже резвилась ребятня.

— Тетя Мишель, когда костер палить будем? — кричали они в открытые окна. — Уже стемнело!

— Сейчас печка прогорит, и начнем. Вы пока хворост собирайте!

Скоро на берегу появилась огромная гора сухих веток. Когда пламя разгорелось, вокруг костра стали собираться соседи.

— Вы кто же будете Клавдии? — поинтересовались они.

— Дачники мы ей будем! — ответил я, доставая пиво и маринованное мясо. — На выходные приехали отдохнуть!

Увидев, что готовится пикник, соседи отправились за закусками и самогоном.

Из пары кирпичей я сложил в сторонке импровизированный мангал и наколол щепы из осиновых поленьев. Мишель уже вовсю прыгала с ребятишками через костер, а я торчал возле шашлыков. Вот бы где Сеня пригодился!

— Зовите дяденьку Рика! — услышал я ее смех.

Ребята прибежали за мной. Самого старшего мы оставили караулить мясо, а сами ринулись в костер!

Мы с Мишель прыгали, взявшись за руки. Каждый раз, когда мы пролетали над костром, подол ее сарафана раздувал пламя, и за нашими спинами вспыхивала ночь!

Взрослые стояли в сторонке, наблюдая за языческими причудами приезжих и неуемным весельем своих сорванцов.

Напрыгавшись, детвора уселась вокруг костра. Придвинулись к огню и взрослые. Появились тарелки, пошли по кругу шашлыки, зашипели банки с пивом, зазвенели чарки.

Не заставили себя ждать и страшные истории. Особенно о проклятии египетской жрицы.

— От ее слез никто не уйдет! — вещал кругленький дедок, пользующийся всеобщим уважением. — Сколько наших она уже извела! Последними Михаила с Кузькой к рукам прибрала, царствие им небесное! Кто из мужиков теперича на очереди, то только самой жрице ведомо!

Тут мы с Мишель одновременно задали два разных вопроса.

— А почему обязательно из мужиков?

— Какой Михаил? Не муж ли Клавдии?

— Так а зачем же, сынок, ей бабы?! — повернулся он сначала ко мне.

— А Михаил он самый, Клавкин! — это уже к Мишель.

— Тогда при чем тут жрица? Он же в подвал свалился.

— Это, паря, нам так председатель вместе с человеком в камуфляже велели говорить, а на самом деле он задохнулся.

— Как задохся?

— Обыкновенно, в подвале. Мы, когда его два дня дозваться не могли, на третий дверь-то и вышибли. Дом оказался заперт изнутри. Окна тоже были все на шпингалетах, даже ставни захлопнуты. Сам Михаил лежал в подвале, и люк был закрыт. Мужиков, которые спустились за ним, самих пришлось вытаскивать! Они чуть не сомлели от дурного воздуха!

— Это как?

— Очень просто, подвал-то с осени не открывался.

— Ну и что?

— Вам, городским, не понять. На зиму все щели в погребах затыкают, чтобы овощи не померзли. За зиму все эти запасы забирают хороший воздух, а выделяют дурной, но человек-то поначалу этого не замечает, а когда понимает, что сомлел, сил вылезти уже нет! Поэтому подвал по весне сначала нужно открыть да проветрить, перед тем как туда спускаться.

— Так что же получается, он знал и все равно полез, да еще и крышку закрыл?

— Выходит, так. Похоронил себя заживо, как старовер.

— А почему ж про это говорить нельзя? И что это за человек в камуфляже?

— Так начальник Михаила, сам, вишь, приехал разбираться.

— Мы-то сначала на Кузьку думали и начальнику этому так и доложили, — вставил другой мужик, — да только он нас слушать не стал и в сторону Кузьки даже не глянул! А потом мы с мужиками меж собой тоже порешили, что не Кузька это.

«Значит, Сан Саныч знал правду о смерти Михаила! — понял я, и тут меня вдруг обожгло. — Он же председателя знает! А что, если тот доложил коменданту о случае на болоте, и Сан Саныч допер, что я не тот, за кого себя выдаю?!»

— Это какой Кузька? Не тот, которого жрица прибрала? — спросила Мишель и озабоченно глянула на меня.

— Тот самый!

— А почему на него думали?

— Это длинная история! Если комарья не боитесь, слушайте!

Дым от костра пока не давал комарам разгуляться, и все дружно закивали. Я притянул Мишель к себе и приготовился слушать.

— Живет у нас в поселке молодуха Василина. Не девка, огонь! Кабы не траур, она бы здесь резвее всех через костер прыгала! Со школьной скамьи она по Михаилу сохла. Ее всем поселком урезонивали: «Угомонись, девка, он тебя в два раза старше! У него дочка твоих лет!» А ей хоть бы хны! Мой, говорит, будет, хоть тресни! Поначалу-то Михаил лишь в усы посмеивался. А как Клавка в года входить стала, начал он на Василину по-другому смотреть, по-мужицки. Не знаю, до чего у них там дошло, народ всякое болтает, да только Клавка терпеть не стала. Она баба мудрая. Не скандалила, не пилила мужика своего. Волосами с Василиной не вязалась. А только одним утром мы встали, глядь — ни Клавки, ни Михаила, одна Зинка дома хозяйничает. Мы к ней: что да как? А она знай талдычит: «Съехали да и весь сказ, а куда, не ведаю!» То-то Василина бесилась! Как же так, полюбовничка из-под самого носа увели! — дед захихикал, закашлялся и вспомнил про свою трубку.

Все терпеливо ждали, пока он звучно попыхивал и гонял табачным дымом комаров.

— Только к осени мы узнали, что Клавка с Михаилом завербовались на секретную станцию. Появлялись они тут короткими наездами, так что любовь крутить было некогда. Пять лет Василина ждала, и все эти пять лет женихался к ней Кузька, одноклассник ее. Любую, говорил, возьму, даже Мишкой порченную! И вот, когда девка наконец поняла, что моложе она не становится, дала тому Кузьке согласие. По весне свадьбу думали играть, а тут, как лед сошел, Михаил заявился, да еще без Клавки. Ну, у них все по новой и закрутилось! Кузька бегал, «Убью!» кричал. А потом увидел, что дом закрыт, успокоился. А Василина не унималась, горланила: «Не мог он уехать!» Молила мужиков дом открыть, на крыльце его два дня ужом вилась. Ну, мы видим, девка не в себе, открыли. Дом пустой. Так бы и ушли, если бы Василина к погребу не кинулась.

Над рекой повисла тишина. Было слышно, как набирает силу гудение гнуса.

— После этого девку как подменили! — вздохнул дед. — Как будто кто приворот с нее снял. Остепенилась, слова лишнего из нее не вытянешь. Кузьке в ноги бросилась, он и сжалился. Свадьбу отменять не стал. Да только ничего хорошего из этого не вышло. В аккурат как Михаилу сорок дней исполнилось, повесился молодожен в бане. Вот такая история! — закончил дед. — Очень она ревнивая, эта египетская жрица, особенно к тем, вокруг кого мужики вьются! Теперь Василине весь век в одиночестве коротать. Уезжать ей отсюда надо. Здесь ее замуж никто не возьмет!

Я посмотрел на Мишель. В ее влажных глазах отражалось пламя костра. По щеке скатилась слеза.

— Ну-ка, не раскисай! Ты слышала, что дед сказал про ревность жрицы?

Она молча кивнула.

— Никого не напоминает? Вокруг кого у нас мужики толпами вьются?

Мишель встрепенулась.

— Точно! Марго! Еще неизвестно, к кому жрица приревновала Михаила, к Василине или к нашей королеве!

— Хотя, может, и совпадение, — задумался я. — Так всех «черных вдов» можно на ревность жрицы списать. Мою бывшую шефиню, например!

— Ты прямо ловец «черных вдов»! — Мишель тряхнула головой и, разогнав свои грустные мысли, улыбнулась. — Твоя шефиня, потом Марго, теперь вот Василина!

Она прижалась ко мне. Я обнял ее обеими руками и не сумел вовремя смахнуть комара, который нагло уселся мне на веко.

Мы сидели, не подозревая, что сейчас нам предстояло услышать о четвертой «черной вдове».

— Да, — добавил кто-то после короткого молчания, — Василине надо уезжать или уходить к Хусивлук.

Мужики вокруг костра закивали.

— Отшельница это наша, — опередил мой вопрос дед, — уже лет тридцать, как одна живет. Шаман ее отселил. Уж больно египетская жрица ревнива к ней оказалась. Четверо мужиков через нее смерть нашли. А началось все с Тыкулчи. Уж больно он бойкий был, через это и сгинул. Как базу эту чертову отстроили, Тыкулчи туда проводником и нанялся. Никто из эвенков не пошел, а он молодой был, глупый. Ведь только-только на Хусивлук женился, так сиди дома с молодой женой! Так нет, он на весь поселок хвастал: «У нас на те деньги, что военные дадут, не медовый месяц, а медовый год будет!» Не зря говорят: «Не буди лиха, пока оно тихо!» У него не то что месяца, медовой недели не получилось! Сказывают, водил он по болотам не то ныряльщиков, не то водолазов каких-то. Те за три дня всю болотную тину со дна подняли. Ну, жрица их и не пощадила. Все они, как Кузька, через баню смерть приняли: ныряльщики угорели, а Тылкучи в своем предбаннике повесился. Вот тебе и медовый год! — вздохнул дед. — А потом пошло-поехало! Жрица всех мужей у Хусивлук отнимать начала. Вдову же, как у нас заведено, другие семьи принимали, и в каждой из них, после ее появления, женихи на себя руки накладывали. Вот так-то! Со жрицей шутки плохи!