Декан невесело усмехнулся, достал небольшую тряпочку из шкафчика стола и принялся протирать очки.

— Ну и что ты думаешь? Прооперировали парня, спасли ему колено и убили в нём атлета до конца. Формально всё прошло идеально, только после операции колено уже никогда не стало прежним. Парень вернулся в спорт… На полгода, а потом бросил окончательно. Много лет спустя, когда я уже стал деканом, один из тех самых хирургов признался мне за рюмкой коньяка, что тогда вполне можно было попробовать реабилитацию, но на него надавили сверху. Стрижов оказался чьим-то племянником, я уже даже и не помню чьим.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Так что это мне тогда не хватило храбрости настоять на своём, Смирнов, а ты… — декан сделал длинную паузу, будто прекрасно понимал, что ему не позволено так говорить. — Ты сделал то, что в конечном счёте позволило твоему подопечному взять первенство.

Повисла тишина. Я молчал и смотрел на него как ребёнок, услышавший историю от взрослого. Представить Михаила Борисовича в виде обычного тренера-физрука было чем-то запредельным. Получается, он начинал точно так же, как и я, в своё время столкнулся с силой бюрократии и проиграл. Так что же это выходит, мне предстоит то же самое? Или это уже происходит?

— Михаил Борисович, — произнёс практически шёпотом. — Я…

Мужчина вновь поднял руку и заставил меня замолчать.

— Ты только не думай, что я подписываю твою программу назло Капустину, нет. Пётр Семёнович всё ещё остаётся моим хорошим товарищем, пускай, и резковатым. Я подписываю её потому, что слишком хорошо помню, как однажды уже позволил чужому страху похоронить чужую карьеру. Второй раз такую ошибку повторять не хочу.

Он взял ручку, ещё раз бросил внимательный взгляд на титульный лист программы.

— Но запомни одну вещь, Алексей. Теперь за каждого студента, который придёт в твой кружок, отвечаешь лично ты. Не Капустин, и не я, и не университет, а только ты! И если окажется, что Пётр Семёнович всё-таки был прав, то первым человеком, кто закроет этот кружок, буду именно я.

Ручка негромко скрипнула по бумаге, и Михаил Борисович поставил размашистую подпись, затем прижал сверху круглую печать факультета. Он заверил разрешение, и несколько секунд молча смотрел на документ, будто эти строки заставили его воспоминания всплыть в голове.

— Я сниму себе копию для отчётности, — произнёс, кладя оригинал в принтер и запуская процедуру копирования, а затем добавил. — Смирнов, не подведи меня. Сам понимаешь, как я сейчас рискую.

— Не подведу, Михаил Борисович, — ответил, всё ещё не до конца понимая, что только что произошло. Я сейчас что, получил разрешение?

— Спасибо.

Я поднялся, осторожно убрал бумаги обратно в папку и, не обнаружив больше подходящих слов, лишь коротко кивнул. Хотелось сказать что-нибудь ещё, поблагодарить за доверие, за предоставленный шанс, за то, что он рискнул пойти против своего товарища ради будущего науки, но любые слова сейчас казались лишними и ломающими возникшее между нами хрупкое доверие.

Поэтому я остановился у двери, бросил взгляд на декана, который сидел и, сняв очки, задумчиво смотрел куда-то в окно, не стал нарушать момент, мешая воспоминаниям, и вышел.

Я медленно шёл по университетскому коридору, крепко прижимая папку к груди, и всё никак не мог выбросить из головы историю Михаила Борисовича. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет человек носил в себе одну-единственную ошибку, даже не так. Вины Михаила Борисовича не было, однако он всё равно воспринимал произошедшее, как собственный провал, и позволил продолжать терзать его изнутри.

Он не оперировал Стрижова, не подписывал медицинское заключение, да и не принимал решение за врачей. Вот только всё это было не важно, ведь до сих пор винил себя за то, что тогда не смог настоять, не смог убедить и защитить талантливого парня. Не удивлюсь, если у него был высокий уровень потенциала.

Получается, ответственность не всегда определяется должностной инструкцией, и иногда достаточно просто знать, что поступаешь правильно. Эта мысль невольно отправила меня на двадцать пять лет вперёд, умудрённым сединой и глубокими морщинами. Буду ли я так же терзать себя из-за допущенной ошибки? Что, если однажды ко мне придёт студент, доверится репутации и поставит на кон собственное здоровье, а я не оправдаю его надежд?

Неужели всю оставшуюся жизнь я буду точно так же вспомнить один-единственный день, когда всё изменилось? Ведь до сегодняшнего дня я воспринимал свои способности как подарок и возможность помогать людям быстрее и эффективнее остальных. И только сейчас впервые задумался о другой стороне медали. О том, что в один день могу не справиться.

Обычный преподаватель физкультуры имеет право что-то не знать, молодому специалисту могут простить недостаток опыта. А вот человек, который сам заявляет, что фактически способен изменить чужую судьбу к лучшему… Вот он права на ошибку не имеет.

Во всяком случае, морального.

Я крепче сжал папку. Теперь в ней лежала не просто программа кружка с красивым названием и официальной печатью, теперь она превратилась в своего рода договор. Договор с самим собой, что если уж и решил идти этим путём, значит, обязан учиться каждый день, перепроверять каждое своё решение и никогда не позволять самоуверенности взять верх над здравым смыслом.

Потому что всего одна ошибка действительно может преследовать человека всю жизнь, и мне бы очень не хотелось поймать себя мысли, что последние двадцать пять лет разговариваю с собственными призраками.

«Скрытая инициатива „Легализация“ выполнена. Награда: +50 очков.»

«Открыта ячейка 'Групповые занятия.»

«Разблокирована функция „Массовое сканирование“. Стоимость: 50 очков.»

«Текущий баланс: 116 очков.»

Вторя моим мыслям и заключению договора с самим собой, передо мной выскочило сообщение интерфейса. Пятьдесят очков за «Легализацию» звучали особенно приятно, но вот новая функция вызывала у меня сразу несколько вопросов. Первый — это вообще зачем? Можно же сканировать всех по одиночке и бесплатно. Второй — пятьдесят очков за использование? Кто в здравом уме потратит столько, если можно было узнать о проблеме, лишь взглянув на подопечного.

Но, в любом случае, как говорится: «Есть не просит», значит, пускай будет. Может, и наступит тот день, когда придётся работать с целой толпой.

Я уже почти дошёл до лестницы, всё ещё раздумывая над словами Михаила Борисовича, как из двери справа показалась знакомая широкоплечая фигура. Пётр Семёнович Капустин.

Он неторопливо вышел, заложив руки за спину, а увидев меня, остановился. Его взгляд почти сразу опустился на папку в моих руках, а затем поднялся к лицу. Я сразу заметил по тому, как дёрнулись его желваки, что он уже всё знает.

— Ну что… — наконец произнёс Капустин с кривой усмешкой. — Поздравляю, Смирнов. Миша мне только что позвонил и всё лично рассказал.

Слова прозвучали настолько холодно, что больше напоминали приговор, чем поздравление.

— Спасибо, Пётр Семёнович, — спокойно ответил я, не желая вступать в конфликт.

— Всё-таки обманул старика… — сказал он со злобной ухмылкой и покачал головой.

— Я никого не обманывал, Пётр Семёнович. Последние две недели я просто работал и выполнял все ваши поручения, как обещал.

— Неужели? — он медленно приблизился почти вплотную. — А кто решил обойти меня через деканат?

Я ничего не ответил, так как Капустин проиграл нашу небольшую схватку и сам это прекрасно понимал. Всё сказанное мною сейчас лишь наоборот добавит масла в и без того разгоревшееся пламя. А я ведь на полном серьёзе не испытывал ненависти к этому человеку, скорее… Негативное безразличие, как к назойливому человеку, которого всячески хотелось избегать и который по скудоумию мешал мне делать хорошие дела.

— Только не радуйся раньше времени, — сказал он, ткнув пальцем в папку. — Бумажка — это ещё не победа. Я всё ещё буду следить за каждым твоим шагом, за каждой подписью и буду ждать, когда ты совершишь первую ошибку.