Хотя тут, пожалуй, погорячился, потому что вокруг проходили преподаватели, шептались, натянуто улыбались, видимо обсуждая ходящие слухи. Студенты, наоборот, вежливо здоровались, называли по имени или просто молча обходили стороной. Так что, не смотря на вынесенный мне приговор, мир продолжал жить.

Через некоторое время я сам и не заметил, как оказался на улице. Ноги меня почему-то понесли в первую очередь не в тренерскую, где мог бы закрыться от всех, а именно на улицу. Видимо тем самым подсознание намекало, что нам неплохо бы проветрить мозги и всё хорошенько обдумать. Хотя о чём тут вообще можно было думать? Либо буду работать дальше, как обычный физрук, либо тюрьма. Выбор очевидный.

Перед глазами снова и снова всплывали книги, которые ещё совсем недавно казались мне началом новом главы в жизни, обещая раздвинуть границы знаний. Митчелл, Барраль… Легенды. А как бы они поступили, если бы от них потребовали отказаться от дела всей их жизни?

Теперь всё это в любой момент могло исчезнуть, как и моя свобода. В теории, конечно, я ничего плохого ещё не сделал и не заслужил уголовный срок. Всегда можно нанять адвоката, обратиться за помощью, а что дальше? Судебные тяжбы? Да и чем платить адвокату, когда отец практически прикован к кровати, а я лишусь работы…

Пальцы сами нащупали сложенную трубочкой тетрадь в карман. Я открыл первую страницу и листал их одну за другой, словно читал историю, написанную чужими руками. Вот тут первые заметки Орехова, гипертонус мышц, затем облегчение боли. Потом ещё одна о возвращении к тренировкам и наконец короткая приписка:

«Победа на университетских соревнования по жиму лёжа. Личный рекорд 100 кг.»

Я невольно улыбнулся и вспомнил, как счастлив был Орехов в тот день.

Перевернул несколько листов и добрался до Соболевой. Первая встреча, поверхностное дыхание, панические приступы, псевдоастма, ограничение поверхности ребер. Постепенное восстановление, возвращение в бассейн, первые полноценные заплывы. А вот разговор с тренером и обещание посмотреть на успехи Лены и подумать о возвращении её в сборную…

Медленно закрыл тетрадь и посмотрел на кристально чистое зимнее небо.

— Неужели всё это зря? — тихо спросил сам у себя.

Ответа не последовало, зато внутри медленно начала подниматься ярость. Причём не на Капустина именно, а на саму ситуацию. На то, что прекрасно понимал, что происходящее неизбежно. Знал, что этот разговор состоится и рано или поздно мне выкатят ультиматум. Знал… и всё равно ничего с этим не сделал. Понадеялся, что самого факта того, что выздоровление Орехова и Соболевой будет достаточно для того, чтобы позволить заниматься мне этим и дальше. Вот только я совсем позабыл, что голой бюрократии абсолютно плевать на состояние и здоровье людей. Она подчиняется исключительно писанным правилам, которые, писаны далеко не для всех. Правила создаются для поддержания стабильности существующей системы, а мои возможности явно выходят за них.

Знали бы они, на что я способен. Что могу действительно сделать то, что не могут другие… да ко мне бы прибежали все, начиная от больных депутатов, заканчивая олигархами, которые потратили миллионы на лечение, так и не добившись результатов. И им всем было бы одинаково плевать на то, есть у меня лицензия мануального терапевта или нет.

Я невольно сжал кулаки и стиснул зубы. До зуда захотелось кому врезать, дереву, стене корпуса, случайному прохожему, да кому угодно, лишь бы выплеснуть накопившуюся ярость. Вот только так поступали дети и взрослые, кому не хватает мозгов. Пускай я и не учёл коварность Капустина, это всё равно не выход. К тому же, в будущем попробую быть умнее.

Вдох-выдох и уже через четыре секунды вместо десяти я ощутил, как злость и ярость уходили за второй план, однако проблема никуда не делась. Если подпишу заявление, то что делать дальше? Возвращаться в село и жить с родителями? Система никуда не денется, но и денег станет меньше. Да и как вообще смогу смотреть в глаза отцу и объяснять, что меня с позором выгнали из Бауманки? Можно ещё попробовать устроиться в какой-нибудь фитнесс центр, но там тоже нужны связи и опять же, нельзя заниматься частной практикой без лицензии. Это будет та же самая ситуация, только вид сбоку.

Варианты у меня, признаться, не самые лучше. Правда, когда я уже мысленно смирился с тем, что покидать Бауманку нельзя в кармане завибрировал телефон и на экране высветилось сообщение от Ани.

«Ты сегодня как подозрительно молчалив, что-то случилось?»

Очень хотелось соврать, что-нибудь придумать эдакое и свалить на недосып или утреннюю головную боль, но Аня меня потом с потрохами съест за то, что не сказал правду. Да и пока размышлял об этом, пальцы сами начали писать правду.

«Да. Капустин поставил ультиматум. Либо увольнение, либо полный отказ от практики. Так что вот так.»

Отправил и ответ пришёл практически моментально, будто она всё это время держала телефон и ждала.

«Не принимай никаких решений. Помнишь кафе напротив главного входа? Встретимся там через сорок минут, я уже одеваюсь! Есть у меня мысли, как можно решить ситуацию. К чёрту твоего Капустина, хрен он тебя сожрёт, скорее галстуком подавится.»

Я добрался до кофейни, где мы договорились встретиться с Аней, только минут через сорок. Хоть само заведение находилось от меня в десяти минутах ходьбы, но идти на встречу с девушкой заведённым и на нервах хотелось в последнюю очередь.

И зачем я вообще ей сказал? Она, конечно, рано или поздно всё равно об этом узнала, но теперь я чувствовал себя виноватым, что оторвал её от работы и заставил ехать со мной на встречу. Да и опять же, чем она сможет помочь?

Внутри заведения привычно расплывался аромат крепкого кофе и свежей выпечки, дразня рецепторы. Аня сидела у окна, задумчиво обхватив ладонями большую кружку латте. На ней была светло-кремовая вязанная шапка, из-под которой выбивались длинные пряди, а сама девушка носила бежевый свитер и длинный шарф, сейчас небрежно перекинутый через спинку стула.

— Ну наконец-то, — сказала она с лёгкой тенью улыбки на губах, заметив моё появление.

— Привет, — ответил я, отмахиваясь от назойливой официантки, и сел напротив. — Не заставил тебя долго ждать?

Аня покачала головой, меланхолично поглядывая, как за окном падал белый снег.

— Нет, я только пришла, — явно приукрасила она, потому что от чашки кофе не шёл пар, и это говорило о том, что он успел остыть в ожидании. — Значит, это всё же случилось?

— Ты так говоришь, будто ждала всего этого.

Она тепло посмотрела на меня, убирая с лица упавший локон.

— Ещё при первой встрече я заметила, что Капустин тебя недолюбливает. Мне вообще кажется, что он меня к тебе прицепил лишь для того, чтобы я нашла изъяны в твоей методике и доложила ему, а уж он использовал это в своих интересах.

— А ты разве не говорила ему? — я удивлённо нахмурился.

— Нет, — спокойным и ровным голосом ответила Аня. — Он же мне не начальник, с чего вдруг я буду ему что-то рассказывать или тем более докладывать? Не дождётся… Так что лучше давай рассказывай, что он тебе сказал.

Минут десять ушло на то, чтобы пересказать ей весь разговор с Капустиным. Изначально я хотел уложится в пару ёмких предложений, но Аня постоянно меня перебивала и просила уточнений. Таким образом, пришлось ей всё рассказать про угрозы увольнения, проверки, незаконную медицинскую деятельность и даже про обещание отправить меня за решётку. Причём на последнем пункте Аня перестала меня перебивать и насторожено слушала, время от времени помешивая ложечкой уже остывший кофе, к которому так и не притронулась.

Так что, когда я закончил, девушка несколько секунд молчала, а затем спокойно произнесла:

— Он прав в одном.