— Доброе утро, молодой господин, — спокойно сказал Шэн. — Рассвет. Лучшее время для начала новой жизни.

Юхань стоял дрожа, мокрый до нитки, слипшиеся волосы лезли в глаза, губы посинели.

— Ты… ты… ты же не говорил, что так… — Он закашлялся. — Я же… я же не солдат…

— Пока нет, — невозмутимо согласился Шэн. — Поэтому начнем с того, чтобы вы хотя бы не умирали от холодной воды.

Он сделал шаг вперед. Юхань инстинктивно отступил.

— Стой. Где цзе? Я требую видеть цзе! Это ее произвол! Это…

— Это ее милость, — перебил Шэн. — И мой приказ.

Он коротко посмотрел на брата, оценивающе, без злобы, но и без капли сочувствия.

— Бег.

— Что?

— Бег, — повторил Шэн. — До ворот. Обратно. И снова. Пока не перестанете орать и не начнете дышать.

— Я ученый! — взвыл Юхань. — Мне положено беречь тело! Это сосуд разума!

— Прекрасно, — кивнул Шэн. — Тогда будем беречь. Движением.

И пнул ногой стоявший рядом таз. Металлический звон прозвучал как выстрел. Юхань сорвался с места.

Я наблюдала за этим из-за приоткрытой створки галереи, кутаясь в накинутый халат и прижимая к губам чашку с чаем. Пар поднимался тонкой струйкой, солнце только-только начинало золотить верхушки деревьев, а во дворе уже разворачивалась маленькая личная трагедия.

Юхань добежал до ворот, почти рухнул, развернулся, побежал обратно, спотыкаясь, поскальзываясь на мокрых камнях.

— Я… больше… не буду… — выдохнул он подбегая. — Клянусь… ни в один… игорный дом…

— Не слышу дыхания, — ровно сказал Шэн. — Слишком много слов.

Юхань простонал и побежал дальше. Я невольно усмехнулась в чашку. Вот так. Знакомься, братик, это жизнь без подушек.

— Может, ты слишком строга к нашему А-Ханю? — осторожно вздохнула мама, когда мы собрались на завтрак в большом павильоне. Сидели за столом и наблюдали, как Шэн ходит с палкой вокруг стоящего на полусогнутых ногах братца и точными, не очень сильными, но явно чувствительными ударами правит его боевую стойку.

— Мам, лучшие умы пребывают в гармонии, — усмехнулась я, косясь на отца. Мне было любопытно, будет ли он вмешиваться. Теоретически только папа мог бы просто запретить мне мучить младшего брата. — Столица — жестокое место. Каждый ученый и чиновник высокого ранга должен уметь за себя постоять и защитить свою семью. Нам повезло, у Юханя будут лучшие учителя в Поднебесной. Мы ведь не станем скупиться?

— Верно, дочка. — Папа допил чай и встал. — Жаль, что я был так долго занят на службе и не озаботился этим вопросом лично. Почти упустил сына. Дорогая жена, не беспокойся, поверь, тяжело сделать только первые шаги, дальше мальчик сам побежит, не остановишь.

Мама только вздохнула и смирилась. Я еще рано утром под честное слово показала ей расписки Юханя, и это ее всерьез напугало. Еще бы! Мальчишка едва не вляпался в очень серьезную беду. И как бы наша добрая мамочка ни жалела своего маленького мальчика, она смирилась с будущими строгостями.

Вторая половина дня наполнилась новыми стонами, потому что в поместье семьи Ли прибыл непревзойденный учитель Хин. С полным коробом мудрых трактатов на спине прислужника… и с палкой в сухих мускулистых руках.

Учитель Хин оказался именно таким, каким я его помнила по прошлой жизни: невысокий, жилистый, с лицом человека, который давно примирился с несовершенством мира и потому решил исправлять его вручную.

— Это он? — спросил учитель, окинув Юханя быстрым взглядом, будто прикидывал вес мешка риса. — Хм. Живой. Уже неплохо.

Юхань вздрогнул.

— Наставник Хин… — начал было он, пытаясь выпрямиться и принять достойный вид, но палка тут же мягко, почти ласково ткнулась ему под колено.

— Не напрягайся, — посоветовал учитель. — Напряжение мешает думать. А думать тебе придется много.

Он махнул рукой прислужнику, и тот аккуратно поставил у стены короб с трактатами. Короб выглядел тяжелым. Очень.

— С этого дня, — продолжил Хин, — ты будешь читать по три свитка утром и по два вечером. Не пересказывать. Понимать. Если не поймешь — прочтешь снова. Если снова не поймешь — прочтешь стоя. Если и тогда не поймешь…

Палка легко легла на ладонь.

— …мы обсудим текст через тело. Иногда оно соображает быстрее головы.

Юхань сглотнул.

— Учитель… а можно… — он покосился на меня, — можно без палки?

— Можно, — неожиданно легко согласился Хин. — Если ты уже мудрец.

— Я… — Юхань замялся. — Пока нет.

— Тогда нельзя, — подытожил учитель и повернулся ко мне. — Госпожа Ли, вы уверены, что хотите именно такого пути для брата?

Я встретила его взгляд спокойно.

— Абсолютно.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда предупреждаю сразу: через месяц он будет меня ненавидеть. Через два — бояться. Через три — уважать. Если вы готовы пережить это вместе с ним, я берусь.

— Готова, — ответила я без колебаний.

Учитель Хин усмехнулся краешком губ, едва заметно, но одобрительно.

— Тогда начнем.

— У-у-у, — взвыл Юхань. Но шепотом. Все же брат у меня хотя и балбес, но не совсем дурак.

Пока учитель Хин вбивал в его голову книжные премудрости, я снова покинула поместье, чтобы устроиться на втором этаже одной из многочисленных чайных. Мне предстояло собеседование с еще тремя учителями. Из тех, которых не пускают в приличные дома.

Четыре часа спустя, поговорив под присмотром Шэна примерно с двенадцатью людьми, я остановила свой выбор на Гун Линся, старой даме, прожившей жизнь прислужницей в цветочном доме, Сяо Та, профессиональном игроке, лишившемся руки за жульничество, и бывшем следователе уголовной палаты. Эти люди должны будут показать Юханю такие грани жизни, о которых мой брат даже не подозревал. И для начала как следует напугают. В частности, уже через неделю, когда Юхань хоть немного привыкнет к высокому темпу учебы и начнет хоть что-то соображать по вечерам, бывший следователь Пай Синь отведет его на нижние уровни уголовной тюрьмы, где содержат проигравшихся в пух и прах дураков, попавшихся жуликов и прочую шушеру.

Мне было жалко брата. По-настоящему. Тем более Пай Синь предупредил, что редкая ночь в подземелье проходит без отрубания по приговору какой-либо части тела преступника.

Но лучше так. Лучше пусть посмотрит со стороны и испугается на всю жизнь!

Я вернулась в поместье уже под вечер, уставшая, с гулом в голове, но довольная. Во дворе все еще слышались команды учителя Хина, редкие, сдержанные стоны Юханя и сухие удары палки — ритм новой реальности, к которой брату предстояло привыкать.

Я не стала выходить к ним. Не потому, что было жаль, а потому, что знала: если вмешаюсь сейчас, разрушу все, что с таким трудом начала выстраивать.

Следующие дни слились в плотный тяжелый поток. Юхань вставал до рассвета. Сначала его будили ведром холодной воды и болью в мышцах, о существовании которых он раньше и не подозревал. Днем — трактаты, комментарии, переписывание текстов до судорог в пальцах. Вечером — уроки жизни без прикрас: разговоры, от которых хочется отвернуться, истории, от которых мутит, и правда, которую невозможно развидеть.

Он худел. Темнел под глазами. Перестал жаловаться. Это было хорошим знаком. Я же параллельно готовилась к отбору — так, как не готовятся те, кто мечтает победить.

Платья были выбраны безупречно: ни одного оттенка, который мог бы вызвать раздражение старших дам дворца, ни одной детали, что кричала бы о желании выделиться. Украшения — скромные, но дорогие, говорящие о статусе, а не о тщеславии. Прически — безукоризненные, но лишенные показной сложности.

Я репетировала поклоны. Медленные, правильные, без заискивания. Отрабатывала ответы на вопросы, которые мне задавали в прошлой жизни. Училась говорить достаточно умно, но не слишком. Моя задача — создать впечатление заучки и тени. Слишком предсказуемой, чтобы кто-то насторожился. Слишком книжной, чтобы заподозрить самостоятельность в суждениях. Слишком стандартной, чтобы выделяться внешностью. И слишком умной для того, чтобы безнаказанно использовать втемную.