Мой младший брат наделал долгов по игорным домам, подцепил неизлечимую дурную болезнь от одной из цветочных дев, подсунутых ему, я уверена, нарочно, попался на преступлении, ничему не выучился, опозорил семью Ли… и умер даже раньше, чем родители.

Мой Юхань, которого я помнила маленьким румяным колобком, милым и послушным мальчиком, добрым и наивным… Так. Где тут папина печать? Я тоже немного отступлю от правил, но письмо с приказом немедленно покинуть академию и вернуться домой полетит к брату сегодня же!

Дом дышал ровно, будто огромный зверь, укрывший лапами свое логово. Где-то вдалеке скрипнула дверь, прошелестели шаги ночной стражи, звякнул колокольчик на воротах — привычные звуки, которые раньше убаюкивали, а теперь держали настороже.

Я лежала, глядя в темноту, и мысленно перебирала сделанное.

Матушка здорова. Отец ушел на причалы вовремя. Юхань еще не упал. Три узла, которые в прошлой жизни затянулись смертельной петлей, сегодня я ослабила. Не развязала, нет, слишком рано, но дала себе пространство для дыхания.

И все же… Слишком легко. Мысль зудела, как заусеница. Судьба не любит, когда ее переигрывают без сопротивления. Она обязательно ударит в ответ — не там, где ждешь, а там, где больнее всего.

Я перевернулась на бок и прижала к груди обожженную руку. Боль была глухой, но настоящей. Хорошо. Боль заземляет. Не дает забыть, что это не сон.

За ширмой тихо зашуршало. Я напряглась.

— Госпожа… — раздался приглушенный голос Гусян. — Вы не спите?

— Не сплю, — ответила я так же тихо. — Что случилось?

— Раб… — Она замялась. — Тот самый. Он очнулся.

— Лекарь рядом?

— Да. Говорит, что жар спал, но сил у него почти нет. Он… он спрашивал.

— О чем?

Гусян сглотнула.

— Спросил, под чьей крышей он теперь живет. И кому должен кланяться.

Я медленно села, накидывая верхний халат.

— Никому, — сказала я после короткой паузы. — Пока никому.

Я встала, чувствуя, как усталость оседает на плечах, но не позволяет согнуться.

— Проведи меня к нему.

Павильон для слуг окутывал полумрак. Лампа под потолком горела вполсилы, бросая дрожащие тени на стены. Мужчина лежал на низкой постели, перевязанный, чистый, но все еще пугающе неподвижный.

Когда я вошла, его глаз открылся. Он смотрел внимательно. Слишком внимательно для человека, который только что балансировал на грани смерти.

— Ты, — прохрипел он.

Не «госпожа». Не «милость». Просто «ты». Интересно.

— Я, — спокойно ответила я и подошла ближе. — Как ты себя чувствуешь?

— Живым, — хмыкнул он.

— Это временно, — сказала я честно. — Если не будешь слушаться.

Уголок его губ дернулся. Почти улыбка.

— Тогда слушать разумно.

Я села напротив, так, чтобы он видел меня целиком.

— Ты бежал, — сказала я, решив пока умолчать о том, что уже выкупила его у толстого торговца. — Тебя вернут, если я не вмешаюсь. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Я могу этого не допустить. Но взамен мне нужна не просто благодарность.

Он молчал, не отводя взгляда.

— Мне нужен человек, — продолжила я, — который будет служить не из страха, а по собственной воле. Который будет защищать мой дом. Мою семью. И меня.

— А если я откажусь? — тихо спросил он.

Я пожала плечами.

— Тогда завтра утром ты снова станешь чьей-то собственностью. И, скорее всего, ненадолго.

Он закрыл глаз. Повисла пауза. Я ждала.

Наконец он выдохнул:

— У меня нет имени.

— Значит, будет новое.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде впервые мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Я дам тебе выбор, — сказала я. — Клятва служения дому Ли. Не рабство. Не цепь. Клятва. Нарушишь — уйдешь свободным, но без моей защиты.

— А если сдержу?

Я посмотрела прямо ему в глаз.

— Тогда в этой жизни ты больше не будешь рабом.

Следующее утро началось весело. Да и к полудню дела не ухудшились.

— Представляешь, жена, Линь-эр была права! Если бы я не появился на причале вовремя, этот сын осла и шакала устроил бы пожар! И вовсе не потому, что хотел навредить, а по глупости и из жадности. Это ж надо было придумать! Тащить на одном корабле пеньку для канатов и контрабандное дунинское масло! Да куда его запрятал, гаденыш, ни за что не догадаешься! В самый большой тюк, в середину! И все равно один из бурдюков надорвался, масло стало подтекать, а с пенькой оно тлеть начинает, вот и…

Отец возбужденно метался по кабинету, рассказывая матушке, какого несчастья удалось избежать.

Я тихонько сидела сбоку за столиком для письма и старалась казаться как можно незаметнее, чтобы не мешать родителям обсудить происшествие в малейших подробностях. И всеми силами давила улыбку — папа всерьез испугался и рассердился, понимал, какой неприятности мы избежали, и пока что не понял бы моего веселья.

А я просто плавилась от радости: получилось! Если с вином, от которого должна заболеть мама, у меня все же нет полной уверенности, только догадки, то с пожаром…

Не случился пожар! Не стал первым несчастьем, с которого началось падение семьи Ли!

— Пап, мам, я приехал! — Неожиданно раздавшийся голос младшего брата прервал разговор. Ли Юхань ворвался в кабинет, как всегда, галопом и едва успел поклониться родителям, прежде чем проскочить от двери до самого отцовского стола.

Отец резко оборвал рассказ и обернулся. Матушка вздрогнула так, что у нее задребезжали браслеты на запястьях.

— Юхань?! — одновременно вырвалось у них. — Что случилось?

Младший брат стоял посреди кабинета, запыхавшийся, раскрасневшийся от дороги, с походной сумкой через плечо и той самой широкой беззаботной улыбкой, которую я помнила слишком хорошо.

— А кто ж еще? — выдохнул он. — Выдернули меня внезапно. Это я должен спрашивать, что случилось, почему гонец прибыл посреди ночи с приказом.

Отец медленно выпрямился.

— Какой… гонец? — спросил он очень спокойно. Слишком спокойно.

Юхань моргнул.

— Мой гонец, пап, — вмешалась я, понимая, что пора выходить на сцену.

— Твой? — Ко мне теперь повернулись все трое.

— Линь-эр, но зачем ты это сделала? — недоуменно переспросила мама. — А-Хань не должен пропускать занятия, у него скоро императорский экзамен!

— Ты трогала мою печать? — догадался отец и нахмурился.

— Цзе-цзе, что за шутки? — выступил и младший братец, уперев руки в бока. Ох, мало я ему в свое время уши драла.

— Простите. — Мой покаянный вздох усыпил бдительность родни ровно настолько, чтобы позволить подобраться вплотную к Юханю и…

— Ай! Цзе! Ты сошла с ума?! Что ты делаешь?! Ухо-ухо-ухо… Мама! Пап!

— Линь-эр?!

— Я тебе покажу «цзе»! — Пальцы покрепче сжались и вывернули. — Я тебе устрою поддельный табель с поддельными подписями учителей! Ты у меня будешь знать, как обманывать родителей и шляться по игорным домам вместо подготовки к экзамену! Вот тебе цветочные павильоны с юными девами! Вот тебе вечеринки с плохой компанией и долги в тысячи лянов! Маленький паршивец! На колени, и живо признавайся отцу во всем, что успел накуролесить!

— Что?! — Юхань испуганно сжался, даже голосить про вывернутое ухо забыл.

Родители застыли в шоке, неверяще глядя на младшего, любимого сыночка.

— То! — Я слегка встряхнула его, но тут же отпустила, отступив на шаг и сложив руки на груди. — Давай, А-Хань. Сейчас. Пока еще можно говорить дома, а не перед дознавателем.

Он переводил взгляд с меня на родителей, с родителей обратно на меня. Щеки медленно наливались красным, уже не от боли — от понимания.

— Я… — Он сглотнул. — Я ничего такого… я просто…

— Просто «один раз» зашел в игорный дом? — подсказала я ледяным тоном. — Или «случайно» занял деньги у знакомого знакомого? А табель тебе тоже «просто принесли»?

Отец шагнул вперед.

— Юхань, — произнес он негромко, — скажи мне правду. Сейчас.

Матушка побледнела, прижав ладонь к губам.