Он не стал дожидаться ответа. Одним плавным, почти невозможным для человека такого сложения движением он перемахнул через конек крыши и растворился в темноте соседнего двора. Я осталась стоять в темноте, кутаясь в его плащ, который все еще хранил тепло его тела. Зрительная труба в моих руках казалась тяжелой, как свинец.

— Сестра, — рука Юханя легла мне на плечо, — что с тобой?

— Нет, ничего. — Я будто встряхнулась, прогоняя странное ощущение под сердцем. Будто холод и жар одновременно.

Нет, никаких холодов и жаров! Сердце, молчи! Никаких больше мужчин в моей жизни! Брат, слуга, может быть, друг — это самое большее, на что я согласна. Даже думать не стану ни о широких плечах, ни о каменной надежности, ни о желании спрятаться за этой стеной от всего мира.

Хватит, один раз спряталась. Эта стена меня и завалила своими камнями. Больно и страшно.

— Идем домой. Мне есть что сообщить отцу, — кивнула я брату, позволяя взять себя под руку.

— Может быть, папе стоит просто уйти в отставку, продать столичное поместье и уехать куда-нибудь подальше в глухую деревню? — спросил вдруг брат, когда мы уже достигли оставленного в укромном углу экипажа. — К гуям все эти странные дела, денег хватит, чтобы устроиться пусть скромно, но с удобствами.

Я даже губу прикусила. Юхань вслух сказал то, о чем я думала на протяжении уже долгого времени. Может, просто сбежать? Действительно, к гуям всю эту кровавую возню, странные тайны, императрицу с ее неуемной жаждой власти, будущего императора… мало ли глухих уголков в Поднебесной?

— Нам не дадут, — сказала я и с трудом проглотила ком в горле. — Не отпустят нас, ди-ди. А значит, мы должны защищаться.

Пока экипаж тихо катил по сонным улицам столицы, я сжимала в руках зрительную трубу. В голове крутился один и тот же вопрос: откуда у Шэна такая прыть? Раб, варвар, наемник… и вдруг такое знание дворцовых печатей, такая выправка? И этот взгляд в лунном свете… Я тряхнула головой. Нет, Илинь, остановись. Ты обещала себе.

Дома было тихо, но в кабинете отца все еще горела свеча. Я вошла туда, не снимая плаща Шэна. Он создавал вокруг меня незримый защитный кокон, мешая страху окончательно парализовать волю.

Отец поднял голову от бумаг. Он выглядел постаревшим на десять лет. Серая кожа, глубокие тени под глазами. Неужели яд уже начал действовать?

— Отец. — Я подошла к столу и решительно нависла над ним. — Нам нужно поговорить об архивах десятилетней давности. О деле, которое ты вел в ведомстве налогов. О том, что связывает семью Вэй и императрицу-мать.

Отец вздрогнул, и кисть в его руке оставила жирную кляксу на чистом листе.

— Откуда… откуда ты знаешь эти имена, Илинь? — Его голос сорвался на шепот.

— Пап, ну серьезно? — Я села напротив отца и устало сжала пальцами виски. — Вокруг творится гуй знает что, я же не слепая и не глухая, особенно после визита в Запретный город. Ты подумай, стоит ли держать такие сведения в секрете от меня. Я не буду настаивать, но… неведение опасно.

— Дочь, теперь все опасно. — Папа до смешного похожим жестом сжал свои виски. Мы посмотрели друг на друга как в зеркало и невольно рассмеялись, хотя казалось бы, какое нам веселье?

Но этот жест… с самого детства такой одинаковый. Юхань его не унаследовал, кстати, а я повторяла за отцом, как обезьянка. Вот и теперь…

— Дочь, я подумаю, подытожу в своей голове и расскажу тебе завтра. А сейчас иди отдыхать.

— Хорошо, пап. Как раз дождемся, пока вернется Шэн, а я посплю… действительно устала. Утром съезжу в одну лавку на западной окраине, с болезнью мамы надо закончить раз и навсегда. Я уже получила рецепт, рассказав знающему человеку результат слежки за тем Фанем. Привезу травы, и мы устроим семейный совет.

Папа кивнул.

— Только пообещай, — я поднялась, чувствуя, как тяжелый мех плаща тянет плечи вниз, — что до завтрашнего утра ты не примешь ни капли лекарства из рук Фаня. Или еды, которую принесла не наша старая няня. И главное, к маме их не допустишь!

Отец тяжело кивнул, его взгляд стал рассеянным, уходящим куда-то в глубину памяти, туда, где за пыльными полками архивов прятались призраки прошлого.

Я вышла из кабинета. Дом дышал ночной прохладой и тишиной, но для меня он перестал быть крепостью. Теперь я видела в каждой тени щель, в которую может просунуться змеиное жало.

Добравшись до своей комнаты, я не стала зажигать светильник. Сбросив плащ на кровать, подошла к окну. Сон не шел. Я вглядывалась в темноту сада, туда, где среди кустов жасмина должен был появиться он.

Кто ты такой, Шэн? Этот вопрос пульсировал в висках в такт сердцебиению. Его знание печатей, его властный шепот на крыше, то, как он двигался… В прошлой жизни я видела такое лишь однажды. В человеке, который сидел на золотом троне. Но это было невозможно, глупо, лихорадочный бред уставшей женщины.

Рассвет забрезжил серым холодом, когда я наконец заметила движение. Тень отделилась от старой сливы у забора. Шэн шел не так, как обычно. Его походка лишилась той нарочитой разболтанности, которой он прикрывал свою мощь. Он шел прямо, но придерживал левый бок, и даже с такого расстояния я видела, что его темная рубаха в одном месте стала еще темнее, влажно поблескивая.

Я не думала. Просто сорвалась с места, босиком, наплевав на верхний халат и приличия. Перепрыгивая через ступеньки террасы, оказалась в саду.

— Шэн! — Я подбежала к нему, когда он уже готов был осесть на траву.

Он поднял голову. На его бледном осунувшемся лице глаза сияли тем торжествующим светом, который я помнила слишком хорошо. Хищный блеск победителя.

— Достал, — хрипло выдохнул он, протягивая мне небольшой кожаный мешочек, перепачканный кровью. — И письмо… Его везли в столицу.

— Ты ранен! — Я подхватила его под здоровую руку, чувствуя, как его вес едва не придавливает меня к земле. — Идем в мою комнату, Юхань поможет…

— Нет. — Он внезапно перехватил мою кисть. — Никакого Юханя. Только вы, Илинь.

Я замерла. Он снова назвал меня по имени. Без титулов, без привычного «госпожа». И в этом коротком слове было столько всего: и горечи, и защиты, и чего-то такого, от чего у меня перехватило дыхание.

— Помогите мне дойти, — попросил он тише, и я почувствовала, как он на мгновение прижался лбом к моему плечу.

Мы почти добрались до моей комнаты. Шэн тяжело опирался на меня, и с каждым шагом я чувствовала, как его вес становится все невыносимее. Кровь, пропитавшая его рубаху, уже капала на каменные плиты террасы, оставляя зловещие темные пятна.

— Садись сюда, — велела я, толкая его на край кровати.

Он послушался, и я отвернулась, чтобы зажечь свечу. Пламя дрожало, отбрасывая пляшущие тени на эту проклятую маску, которая скрывала половину его лица. Но мне сейчас было не до маски. Мне нужно было оголить его торс. Ужас… позорище для приличной девицы, но… ладно тебе, Илинь. Ты-то не девица и точно не приличная.

— Раздевайся, — сказала я, даже не покраснев. Хотя внутри все перевернулось.

Шэн поднял на меня тяжелый взгляд. В его глазах мелькнула странная смесь боли и насмешки. И молча, не говоря ни слова, он начал развязывать окровавленную рубаху. Пальцы его дрожали — не от слабости, а от потери крови. Я не выдержала первой:

— О боги, ну что ты еле возишься! Давай я сделаю!

Он не возражал. Я взялась за узлы, за мокрые, скользкие от крови завязки. Ткань прилипла к телу. Пришлось тянуть, и Шэн зашипел сквозь зубы, но не отстранился.

Я стащила с него нижнее одеяние и замерла.

Широкие плечи, мускулистая грудь, рельефный живот — все это было покрыто сетью старых шрамов. Белые полосы от ударов, рваные звездочки от стрел, тонкие линии от ножей. И среди этого хаоса — свежая резаная рана на левом боку, почти от подмышки до поясницы. Глубокая, с ровными краями. Кровь текла не ручьем, но настойчиво, сочилась, скапливаясь в ямках между мышцами.

— Гуй тебя задери, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.