— Господин, пора уходить. — Тихий голос Лю Синя вывел меня из оцепенения. — Стража опомнится через минуту. Если вас увидят здесь…

Я скрипнул зубами, но развернулся и послушно двинулся вслед за подчиненным. Представление уже случилось, ничего изменить прямо сейчас невозможно. Остается только играть задуманный сценарий дальше. Шибо справится и сейчас наведет порядок вместо меня.

Ладно, если Илинь так хочет вернуться в родительский дом — пусть. В конце концов, никто не помешает мне пойти с ней, а во дворце прекрасно справятся подчиненные. У них четкие инструкции, составленные мной с полным знанием будущего. А я… хм, так даже лучше, если подумать!

Я буду руководить из тени и в то же время держать свою жену под крылышком. Я ее телохранитель, мне открыт доступ в самое сердце поместья Ли. Почему бы не воспользоваться?

Заодно поближе посмотрю, как ведет себя Илинь вдали от дворцовых интриг. Трезвыми глазами посмотрю, без вечной призмы подозрительности.

То есть… я убедился, что она не хочет власти. Но, возможно, она не хочет ее теперь? А в прошлом вполне хотела? И потому… Ладно. Вот и увидим, а то и подстроим парочку случаев, чтобы кое в чем убедиться. В конце концов, захват власти происходит не только у самого трона, захватывать надо всю страну. Кто мешает нам с женой попутешествовать? Она будет делать свои дела, а я — контролировать и вершить свои. Идеально.

Я усмехнулся собственной мысли, чувствуя, как гнев постепенно сменяется азартом. В конце концов, я всегда был стратегом, а хороший стратег умеет использовать даже хаос, созданный противником. Если Илинь решила выжечь за собой мосты в Запретный город, я сам поднесу ей факел — и подожду на другом берегу.

— Лю Синь, — не оборачиваясь, бросил я, когда мы скользнули в узкий проход между павильонами, скрытый густыми ветвями цветущей вишни. — Отбой по второму сценарию. Пусть наши люди среди евнухов не пытаются «спасти» ее репутацию. Наоборот. Пусть шепчутся, что дух покойного принца выбрал ее своей вестницей. Раздуйте этот страх до небес.

Лю Синь запнулся на полуслове, его глаза расширились.

— Но господин… тогда ее точно вышлют. И наградят дурной славой. Это пятно на роду Ли.

— Пятно? — Я коротко рассмеялся. — Для семьи Ли это будет избавлением. Они спят и видят, как бы забрать ее из этого гадюшника, пока она не навлекла на них гнев императрицы. А дурная слава — это то, что можно смыть кровью или золотом. Мне нужно, чтобы она покинула дворец как можно скорее, пока другие игроки не поняли, какая сила скрыта за ее «безумием».

— Бедная девушка.

Подчиненный никогда не умел вовремя промолчать, а я не пресекал, потому что Лю Синь оставался голосом трезвого критика в самых пиковых ситуациях. Но сейчас его бубнеж особенно сильно выбешивал! Потому что ворчал гаденыш вовсе не то, что я хотел бы слышать:

— Кто ее с такой репутацией возьмет замуж? Все барышни, даже не прошедшие отбор, но добравшиеся хотя бы до второго тура, — завидные невесты. А барышня Ли теперь как прокаженная! Приличные люди шарахаться будут, хоть какое приданое пообещай…

— Заткнись, — не выдержал и рыкнул я, краем глаза проследив и убедившись, что Шибо уже вошел в разоренный ужасом павильон и высказал веское слово про «прекратить бардак!». — Барышня и не собирается замуж. Категорически не хочет! Так что дурная слава ей на руку.

И зло одернул рукав, направляясь прочь от места действия.

Замуж она ни за кого здесь не хочет. Да кто ей позволит?! Она моя жена! Я почувствовал, как внутри снова закипает собственническое, темное чувство, которое я так старательно маскировал под холодный расчет. Жена. Моя. Даже если в этом времени она об этом еще не знает, или — что вероятнее — отчаянно пытается забыть.

— Лю Синь, подготовь лошадей на южном тракте, — бросил я, прибавляя шагу. — И передай нашим людям в поместье Ли: пусть готовят комнаты. Госпожа скоро вернется домой, и я хочу, чтобы ее встретили так, будто она совершила подвиг, а не провалила отбор.

— Будет исполнено, господин. — Подчиненный поклонился, на этот раз благоразумно придержав язык.

Мы скользнули за внешнюю стену, где ночная прохлада немного остудила мой пыл. Я обернулся на высокие крыши Запретного города, золотившиеся под лунным светом. Илинь думает, что стены родного дома станут для нее крепостью, где она сможет спрятаться от будущего. Она не понимает, что я сам стану стенами этой крепости.

«Путешествия… — Я усмехнулся, представляя, как вытянутся лица ее благородных родственников, когда их «одержимая» дочь решит отправиться в путь в сопровождении угрюмого телохранителя со шрамами. — Да, Илинь. Ты хочешь тишины и свободы? Я дам тебе их. Но в этой тишине ты будешь слышать только мой голос, а твоя свобода будет заканчиваться ровно там, где начинается тень от моего клинка».

Ли Илинь

О боги, я не ожидала столько суеты!

Если бы не наставница Жун, все это кончилось бы плохо. И я сейчас не о том, как меня выгонят из Запретного города. И не о том, что, например, старая императрица могла приказать привести меня к себе, а из ее павильона еще ни одна молодая красивая девушка не выбралась без потерь.

Первое мне на руку, а второе слишком невероятно: знает сорока, чье золото в ее гнезде краденое. Любой намек на связь с мертвым принцем для старухи как нож острый, она от меня еще и тремя стенами придворных евнухов отгородится, проведет десяток очищающих ритуалов и запретит даже портрет показывать.

Но когда я от отчаяния решила сорвать отбор, не ожидала, что на самом деле устрою настолько грандиозный переполох и всех претенденток до единой выставят за ворота дворца в течение одного дня.

Только личная благодарность наставницы за помощь с сестрой позволила мне избежать бешеной толкучки с криками и слезами, на которую сбежалась посмотреть половина столицы. Боковая калитка, записка домой, незаметный экипаж — мало кому из несостоявшихся императорских цветов так повезло сегодня. И этот скандал еще долго будет шуметь в городе, обрастая самыми невероятными слухами.

Ну и ладно. Зато я еду домой! А моя «дурная слава» на ближайшие несколько лет надежно защитит меня от любых брачных предложений. Все к лучшему!

Кто бы ни пытался меня подставить, пусть даже сам будущий император, которому я пока всего лишь незнакомка, его интриги, интересы и власть остались в Запретном городе. Мы больше не встретимся!

Я глубоко выдохнула, откидываясь на жесткую спинку неприметного экипажа. Стук копыт по мостовой отдавался в сердце легким ритмом победы. Впервые за две жизни я чувствовала, что веду в этой партии.

В Запретном городе сейчас, должно быть, творится истинный хаос. Вдовствующая императрица наверняка велела окурить благовониями каждый угол, а испуганные евнухи шепотом пересказывают друг другу подробности моего «припадка». Пусть. Чем страшнее будут сказки, тем дольше меня оставят в покое.

— Госпожа, вы бледны, — раздался тихий голос Гусян. Бедная девочка сидела напротив, вцепившись в узелок с вещами. Ее глаза все еще были расширены от ужаса после всего увиденного в павильоне. — Вам нужно выпить успокаивающего отвара, как только приедем. То, что случилось… этот голос… этот колокольчик…

Я едва подавила горькую усмешку. Если бы она знала, что «голос призрака» был лишь удачным совпадением или чьей-то чужой интригой, в которую я вцепилась зубами, как утопающий в соломинку.

— Все позади, Гусян. Главное — мы уезжаем.

Экипаж качнулся, сворачивая на широкую улицу, ведущую к поместью Ли. Я приоткрыла шторку, вдыхая вольный воздух столицы, не отравленный запахом дворцовых интриг. Свобода пахла жареными каштанами, пылью и весной.

Но стоило нам приблизиться к родным воротам, как я заметила нечто странное. У входа не было толпы любопытных или растерянных слуг. Напротив, все выглядело подозрительно чинным, будто нас ждали именно в эту минуту.

— Девочка моя! — Мама не выбежала на улицу только потому, что старая чжан-мама (звание главной доверенной служанки старшей госпожи, часто кормилицы детей в любом поместье, с ударением на последний слог) буквально повисла на рукавах своей госпожи, не пустив ту за ворота. — А-Линь! Живая!