— Кто заставил твоего отца разорвать помолвку? — спросила я, подходя к окну. — Кто привел лекаря, после визита которого тебе стало хуже?

Увы, сразу получить ответ на этот вопрос у меня не получилось. Потому что молодежь же… Юханю почти семнадцать, Цин-эр примерно столько же, у них любовь, трагедия и юношеский максимализм.

Мой тупоголовый братец, только почуяв угрозу потери, начал о чем-то задумываться. Ваньцин же просто в раздрае, ее все вокруг замучили, а вести о похождениях братца и вовсе добили. Неудивительно, что вместо внятного отчета мы первым делом получили скандал влюбленной парочки.

— Это из-за тебя! — Ваньцин всхлипнула, и слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули ручьем. — Ты… ты ходил к этим… к девкам! Мне рассказали! Все вокруг только об этом и болтали, а на меня смотрели с таким гадким сочувствием! Ты кутил с дружками, пил вино и… и…

Она не договорила, закрыла лицо ладонями и затряслась всем телом. Юхань застыл. Его лицо, еще минуту назад бледное от тревоги, теперь стало серым — цвета уличной грязи после дождя.

— Цин-эр… — выдавил он.

— Не зови меня так! — Она отняла руки от лица, и в глазах ее была такая боль, что я невольно сжала кулаки. — Ты обещал! Ты обещал моей маме, когда она умирала, что будешь беречь меня! Что не посмотришь на других! А ты… ты…

Она отвернулась к стене, плечи ее ходили ходуном. Юхань опустился на колени прямо у кровати, как перед алтарем.

— Я был дураком, — сказал он глухо. — Не просто дураком — скотиной. Я думал, что взрослый, что мне все можно. Мои глупые друзья надоумили, сказали, что это… что это нормально для мужчины. Что так все делают. А я…

Он замолчал, сглотнул.

— Я даже не хотел. Честно. Я просто… боялся, что они назовут меня тряпкой. Что скажут, что я подкаблучник. Что я не мужчина. Я хотел им доказать, что я… что я тоже…

Он не договорил. Сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки.

— А потом было стыдно. Так стыдно, что я не знал, куда деться. И я заливал этот стыд вином. А вино вело к новым глупостям. И поехало.

Ваньцин всхлипнула, но не обернулась.

— Ты предал меня, — прошептала она. — Даже не в чужой постели — в голове. Ты выбрал их мнение, а не меня.

— Знаю. — Голос брата в очередной раз дрогнул. — Знаю, Цин-эр. Мне нет прощения. Но я… я клянусь тебе. Не богами, не предками, даже не небом — собой. Своей жизнью. Если я еще раз — хоть раз — посмотрю в сторону цветочных женщин с подобным интересом, если сяду за игорный стол, чтобы развлечься, пусть у меня руки отсохнут. Пусть язык онемеет. Пусть…

— Не надо. — Цин-эр дернулась и почти обернулась. — Не клянись так, это…

— Надо. — Юхань упрямо мотнул головой. — Ты должна знать. Я был самонадеянным идиотом. Гордыня, глупость, трусость — все это про меня. Но я больше не позволю этим демонам мной командовать. Я теперь знаю, чем это пахнет.

Он поднял на свою невесту глаза — красные, мокрые, но без той пустоты, что была всего час назад.

— Я не прошу тебя простить меня сразу. Я даже не прошу верить мне на слово. Но дай мне шанс доказать. Дай мне время. Я стану тем, кого ты заслуживаешь. Даже если это займет всю жизнь.

Ваньцин медленно повернулась. Посмотрела на него — на коленях, с мокрым лицом, в сбившихся пыльных одеждах.

— Дурак, — прошептала она. — Ты всегда был дураком.

— Твоим дураком, — поправил он. — Если ты еще согласна…

Цин-эр шмыгнула носом и протянула руку. Юхань схватил ее, прижал к губам, а потом уткнулся лицом в ее ладонь и замер. Она другой рукой погладила его по голове, неумело, как маленького.

— Еще одна девка, — сказала она тихо, — и я сама тебе руки отрежу. Не дожидаясь кары небес.

— Договорились, — глухо ответил братец.

— Все это хорошо, детки, — прервала я их идиллию. И почувствовала себя ужасно старой бабкой, а вовсе не сестрой, которая на четыре года раньше родилась. — Но разговоры мы оставим до более подходящих времен. Цин-эр, боги с ним, с моим первым вопросом, на который ты не ответила, скажи другое: ты согласна покинуть поместье Нин прямо сейчас и укрыться в нашем доме?

Вместо ответа Ваньцин, все еще дрожа, вцепилась в рукав Юханя и быстро закивала. Бедная девочка… после смерти матери ей нелегко пришлось.

Мы покинули душный, пропахший лекарствами павильон. Сад семьи Нин встретил нас обманчивой тишиной. Ночные цикады надрывались в кустах, а тяжелые ароматы цветов мешались с предчувствием беды.

— Где он? — Юхань тревожно огляделся, прижимая к себе невесту.

Шэн возник из тени старой плакучей ивы так внезапно, что брат едва не выхватил меч. Наш телохранитель выглядел безупречно спокойным, только его потрепанная одежда говорила о том, что последние несколько минут мужчина явно не прохлаждался, выкраивая нам время.

— Чисто, — коротко бросил он, кивнув на восточную стену. — Я снял одного часового, но скоро придет смена.

Он помог Ваньцин ввинтиться в тот самый собачий лаз, через который мы попали в чужое поместье. Потом вытянул меня. Когда мы все четверо ступили на пыльную мостовую за пределами поместья, я на мгновение позволила себе расслабиться. Но Шэн жестом велел нам прижаться к стене и прислушался.

— Идемте, быстро. К переулку Лиловых Призраков, — скомандовал он.

Мы почти миновали пустырь, отделявший богатые кварталы от жилых домов, когда тишина лопнула. С крыш окрестных лавок бесшумно спрыгнули трое. Еще двое вышли из тени впереди, перекрывая дорогу.

— Юхань, за спину! — рявкнул Шэн, выхватывая короткий клинок.

Это не были стражники министра Нин. Те бы кричали, взывали к закону или именам предков. Эти же молчали. Профессиональные убийцы, чья задача не вернуть беглянку, а зачистить следы.

Первый нападавший бросился на Шэна с длинным тесаком. Наш телохранитель ушел в сторону, и в тот же миг его клинок прочертил алую полосу на горле врага. Второй и третий атаковали одновременно.

Шэн крутанулся, превращаясь в смертоносный вихрь. Звон стали о сталь в ночном воздухе казался оглушительным. Юхань выхватил свой меч, пытаясь прикрыть Ваньцин, которая забилась в нишу ворот.

Один из убийц, самый рослый, заметил брешь в обороне Шэна и сделал резкий выпад в мою сторону.

— Илинь! — вскрикнул Юхань.

Шэн среагировал мгновенно. Он не успевал отразить удар мечом, поэтому просто рванулся вперед, закрывая меня своим телом. Я услышала противный звук рвущейся ткани.

Телохранитель коротко рыкнул, перехватил руку нападавшего и с хрустом вывернул ее, всаживая свой нож тому под ребра. Последний из убийц, увидев, что четверо его товарищей мертвы, предпочел скрыться в темноте.

Шэн замер, тяжело дыша. На потрепанной куртке быстро расплывалось черное в лунном свете пятно.

— Ты ранен! — Я бросилась к нему, пытаясь поддержать, но он лишь повел плечом, едва заметно поморщившись.

— Ерунда. Уходим, госпожа. Если они были здесь, значит, за углом могут быть другие.

— Это не ерунда, кровь течет! — Я схватила его за здоровую руку, чувствуя, как меня колотит крупная дрожь. — Юхань, помоги ему!

Мы почти бежали до самого поместья Ли. Только когда тяжелые дубовые ворота нашего дома захлопнулись за нашими спинами, я дала волю чувствам.

— Ваньцин, в гостевой павильон, быстро! Юхань, глаз с нее не спускать! Живо зови двух служанок и пусть займутся юной госпожой! — скомандовала я брату и повернулась к Шэну. — А ты в мою комнату!

Какой же Шэн здоровенный! Настоящий варвар. И тем не менее это не значит, что глубокий порез через все плечо ему на пользу.

А еще он совершенно бесстыжий варвар. Утонченный столичный господин, даже испорченный военными лагерями, все равно обязательно смутился бы при попытке оголить его торс. Хватался бы за свои ханьфу, обозвал бы меня бесстыдницей…

Шэн ничего такого не делал. Приказала сесть — сел. Приказала оголиться — оголился.