Но, придя немного в себя, я решил, что ничего страшного. Просто дам о себе знать чуть позже. А пока лучше понаблюдать за Илинь… и убедиться, что она помнит. Или не помнит прошлое-будущее.

Я стал наблюдать. Осторожно, молча. Так, как умеют только те, кто слишком долго жил при дворе и знает цену лишнему слову. Если Илинь помнит, она рано или поздно ошибется. Прошлое невозможно прожить дважды, не оставив следов.

И следы были. Она слишком рано знала, кого бояться. Слишком точно выбирала оттенки шелка, чтобы не вызвать ненависть у тех, кто еще не должен был ненавидеть. Слишком уверенно говорила с братом, словно уже видела, чем закончится его беспечность. Слишком хладнокровно приняла мою клятву, будто знала, что клятвы ничего не значат — и значат все.

А главное — она ни разу, ни единым взглядом не посмотрела на меня так, как смотрят на мужчину. На раба — да. На инструмент — безусловно. На опасного, но полезного зверя — иногда.

Это злило сильнее цепей. Если она помнит, почему не боится? Если не помнит, почему действует так, будто ведет партию, финал которой уже видела? Или она меня не узнает? Но если Илинь была в заговоре с самого начала, она должна знать, какова была моя внешность до обретения силы и истинного облика!

Я ждал. Наблюдал. И ничего не понимал. Ли Илинь знала будущее, но… тогда почему вела себя так, будто ее цель — не власть? Будто она не хочет того, ради чего предала: не хочет трона, не хочет дворца, не хочет… меня. Даже встречать меня не хочет!

Она хочет прожить эту жизнь иначе. Изменить не результат — путь. Разорвать узел, а не просто перерезать нить. И в этом было самое опасное.

Потому что если Илинь действительно решила прожить жизнь так, чтобы никогда со мной не встретиться, тогда мой запретный ритуал был не спасением, а ловушкой. Для меня.

Я ведь вернулся ради нее! Как она смеет… сначала заслонила меня собой, умерла у меня на руках, заливая их кровью, а теперь делает все, чтобы мы даже не встретились?! И думает, я ей это позволю?!

Стоп. Запутался. Если она хочет помочь тем, ради кого предала в той жизни, ее действия неправильные. Надо все наоборот. Сблизиться с нужными людьми, предупредить… Или это просто особенно хитрый план и Ли Илинь только делает вид, что не узнала, а сама готовит ловушку? А ведет себя равнодушно потому, что ей больше нет нужды лгать о любви?

Я заставил себя остановиться, когда желание схватить, прижать, запереть, лишить путей отхода поднялось слишком резко, слишком знакомо. Стратеги так не действуют — это путь проигравшего мужчины. Второй раз я этого уже не допущу.

Если Илинь действительно помнит, значит, она опаснее любого моего врага. Если не помнит и все эти несоответствия — результат моего криво получившегося ритуала, то тем более, потому что тогда она становится непредсказуемой стихией, а не фигурой на доске.

А этого я позволить не могу. Не после того, как она умерла у меня на руках, а я отдал половину себя, чтобы вернуться. Судьба сама вложила мне в ладони второй шанс.

Она может не хотеть дворца, власти, меня, но в этот раз уйти не сможет. Я решу, когда и куда ей идти, кто будет с ней рядом и что ей чувствовать.

А сейчас… сейчас самый удобный момент сделать первый шаг по своей дороге. Я верну все. Свою империю, своих друзей… многие из которых в прошлый раз погибли на этом пути ради того, чтобы я достиг цели. На этот раз будет иначе!

Ли Илинь сейчас в безопасности, причем там, где у нее некоторое время будут жесткие рамки, из которых ей не вырваться. Значит, на эти дни у меня развязаны руки. И самое время отыскать Ту Рия. Именно его ритуал мне сейчас нужен. Или не сейчас?

В прошлый раз этот ритуал, помимо родной внешности, вернул мне память. Ведь до четырнадцати лет меня воспитывали как одного из наследников. И только потом в результате заговора, побоявшись обагрить руки кровью истинной династии, накинули морок, изменили тело и продали в рабство как беспамятного дикаря.

Теперь… теперь другое дело. Я не буду милосердным, как в прошлый раз. Раздавлю змею, расквитаюсь с врагами раньше и жестче, не оставив даже шанса ужалить!

Ли Илинь

Старшая в комнате — это глаза, уши и громоотвод. Та, на кого будут злиться, кого будут проверять, через кого будут пытаться влиять. Идеально для моих планов.

Меня отвели отдельно, показали помещение. Узкая комната с шестью футонами, низкими столиками и нишей для вещей. Камень холодный, даже днем. Западный павильон не балует теплом — ни телесным, ни душевным.

— Твоя задача проста, — сказала сопровождавшая нас младшая надзирательница. — Подъем, тишина после третьего колокола, отсутствие разговоров после отбоя. Все нарушения — доклад.

— Поняла, — ответила я.

Когда дверь закрылась, девушки уставились на меня с плохо скрываемой смесью страха и надежды. Кто-то уже прикидывал, можно ли договориться. Кто-то — как быстро меня возненавидеть.

— Я не собираюсь вас подставлять, — сказала я спокойно, прежде чем они успели заговорить. — Но и покрывать глупости не стану. Делайте что велено, и проблем не будет.

Первые дни подтвердили мои ожидания. Жун не кричала, не унижала, не искала любимиц. Она давала задания — сухо, точно, без пояснений. Ошибка не сопровождалась наказанием сразу, просто делалась отметка. Вторая ошибка — еще одна. Третья — и девушку уводили. Без сцен и объяснений, просто имя исчезало из списка.

По мне, так самое правильное поведение. Госпожа Жун и потом, выжив среди всех перипетий дворцовых переворотов, оставалась верна себе. И верна тому, кому присягала, кстати. У нее, казалось, не было эмоций и слабостей.

И только я знала, что на самом деле это не так.

У госпожи Жун есть любимая сестра. Младшая. Замужем за министром ткачества. Счастливо замужем, во всяком случае сейчас и сама госпожа Жун Тай так думает, и ее сестричка Жун Циси.

И только я знаю, чем закончится этот брак — смертью наивной доброй Циси, благодаря приданому которой не самый удачливый чиновник четвертого ранга возвысился до министра, завел тайную наложницу, подменил ее сыном дочь первой жены. И когда через десять лет госпожа Жун потеряла большую часть влияния при дворе, а приданое младшей госпожи было истрачено или хитрым способом переведено на мужа, наложницу и их наследника, от Циси цинично избавились, еще и рассказав напоследок, что ее сын — вовсе не ее сын. А что стало с девочкой, так и осталось неизвестным.

И вот сейчас как раз то время, когда младшая госпожа Жун дохаживает последний месяц. И можно многое изменить… а заодно получить полную преданность старшей госпожи Жун.

Западный павильон ночью был другим. Камень отдавал холодом, шаги звучали громче, за каждым углом мерещились тени. Я шла медленно, уверенно, как человек, который имеет право здесь находиться. Старшая в комнате — уже почти должность.

Кухонный двор пустовал, зато у бокового коридора я услышала голоса.

— …опять плохо спала, — жаловался женский голос. Тихо, устало. — Сердце колотится, как птица в клетке.

— Госпожа, — отвечал другой, мужской, слишком услужливый. — Вам нельзя волноваться. Министр строго велел…

Я замерла в тени. Не ошиблась со временем и предположениями, все сходилось слишком точно, чтобы быть совпадением.

— Передайте ему, — голос женщины дрогнул, — что я… я хочу видеть сестру. Хоть раз. Перед родами.

Короткая пауза.

— Боюсь, сейчас это невозможно, госпожа, — мягко, слишком мягко ответил мужчина. — Старшая госпожа Жун занята во дворце, а вам нужен покой.

Я стиснула пальцы. Покой, конечно же. Именно этим словом потом оправдывали яд в лекарстве. Именно «покой» стал последним, что Циси услышала перед тем, как мир для нее погас. Ребенок родится слабым, а сама Циси еще долго не сможет оправиться после тяжелых родов, а там станет слишком поздно. Возможно, я все же просчиталась и толика яда уже сейчас поступает в организм несчастной женщины. Но также я знала наверняка, что он имеет накопительный эффект и при должной поддержке спокойно выводится из организма без последствий.