Гест побродил вокруг дома, а затем спустился к берегу. Может, кто-нибудь собирается плыть на север за горы? Он набрел между лодок на заезженного мужичка, который, согнувшись, возился со стапелями, но, услышав приветствие Геста, выпрямился. У него была тощая бороденка, а на голове кожаная шляпа – моряцкая. Вертикальный шрам тянулся у него по левой ноздре до подбородка, пересекая угол рта, и, когда он разговаривал, эта вертикальная черта причудливо изгибалась.

– Нет-нет, сейчас все закрыто. Льды пришли.

Это место казалось пареньку похожим на закрытый рот, – и он не решался попросить в здешних домах ничего, ни глотка молока, ни кусочка рыбы. Так что он улегся на покой голодным, попытался устроиться на скупой скамье в комнате ожидания, а лежать ему пришлось на боку, поджав и выставив за край колени. Ему удалось задремать, но он вскочил оттого, что в телеграфной комнате зазвенели аппараты. Ответ уже пришел? Затем воцарилась тишина, пока в щелях дощатых стен не завыл ветер. Он все крепчал, и в каморке воцарился ужасный холод. Заснуть у Геста не получилось, и он так и сидел на скамье без сна, думал о Сигрун и уже начал размышлять, не разрядить ли ему свою страсть – как снаружи раздался собачий лай. Да, это была та же собака, что и в прошлый раз, и Гест впустил ее, а на улице, в сверкающей снежинками черноте, виднелись летящие градины. Черныш тотчас юркнул в комнату ожидания, запрыгнул на скамью, удобно устроился там и, не успел паренек глазом моргнуть, захрапел.

Гест некоторое время постоял, не зная, что делать, но в конце концов свернулся калачиком на полу, наполовину под скамьей, и заснул – не сразу, плохо. И спал плохо – почитай не спал.

Закоченевший, недоспавший, он слушал бурчание собственного голодного желудка, пока женственный Корнелиус уже после рассвета не засветился в доме и не отпер свою телеграфную комнату. Нет, из Норвегии ответа не пришло, эта ночь принесла лишь одно сообщение, адресованное врачу, – дальнейшие указания в связи с дифтеритом. Эта информация сопровождалась таким жалким взглядом телеграфиста, что Гесту оставалось лишь поплестись прочь. И вскоре он уже шагал по дороге домой.

Погода была неустойчивая: то небольшая метель, то проблески солнца, а он прошел вглубь фьорда и всю долину до самого конца. Время уже давно перевалило за три часа пополудни, и пустой желудок настойчиво напоминал о себе. На склоне впереди Гест углядел крошечное жилище и понял, что это не иначе как последний хутор в Оудальсфьорде, а дальше уже начинается хейди. Его взорам представились три конька стоящих в ряд кривых крыш[15], а та из них, что с южной стороны, уже наполовину обрушилась. Гесту вспомнился Нижний Обвал. Он крикнул у окошка в фасаде: «Да пребудет здесь Бог!» – но безрезультатно. Затем он нашел волоковое оконце в кровле, затянутое околоплодной оболочкой ягненка, и покричал туда, но на его зов никто не вышел. Здесь не было ни собаки, ни курицы. Он не знал, что делать. Своровать кусок? Наконец он толкнул ветхую дверь, вошел и стал медленно продвигаться по коридору. Планировка дома здесь была такая же, как когда-то в Обвале: по обе стороны двери – в горницу и в сарай, затем другие две двери – в кладовку и кухню, а затем, в самой глубине – бадстова. У каждой двери он говорил «Бог» и «Добрый день» – и наконец робко заглянул в спальню.

Между двух столбов, двух прикроватных лбов, на краешке кровати сидела девушка, и дневной свет струился на нее подобно водопаду; ее русые волосы пламенели в потемках и ниспадали на покатые плечи, облаченные в голубое. Ее грудь вздымалась и опускалась, словно девушка запыхалась, только что примчавшись сюда бегом, чтоб быть готовой к своей сцене. Гест осторожно приблизился, еще раз назвал имя Бога, поздоровался и к тому же попросил извинения, – но она как будто не слышала, словно витала где-то в своем мире. Но вдруг она содрогнулась, быстро ощутила его присутствие и от неожиданности не на шутку испугалась. Он снова извинился, на этот раз жестом руки, и уселся на кровать напротив нее, представился и поинтересовался, где все.

Судя по ее жестам, она не желала разговаривать. Она не двигалась никуда из луча света, падавшего сквозь оконце и озарявшего ее, словно софит. Она была не красавица – но в этом свете становилась ангелоподобной, и паренек не сводил с нее глаз, впитывая в себя благолепие, излучаемое ею, – он никогда не видел такой красивой некрасивости. Нос был крупноват, губы сладострастно-пухлы, а подбородок отсутствовал. Края лица, кожа под волосами и место между бровей были сплошь унизаны крошечными бисеринками пота, а щеки разрумянились от жара. Она выдохнула через нос и поморщилась. Затем она встала и вышла из бадстовы. А вскоре вернулась с полным аском[16] скира[17], роговой ложечкой и чашкой сыворотки и подала все это Гесту. Затем снова уселась на прежнее место, но уже не так сильно запыхавшись, и стала наблюдать, как гость поглощает все это, и скир белел в темноте словно краска на Божьей палитре.

А Гест сильно проголодался, и никогда еще исландский скир, эта трудновычерпываемая сывороточная бурда, не был столь вкусен!

Закончив трапезу, он вновь попытался побеседовать с девушкой, расспросить, вдруг она тоже откуда-нибудь пришла, – но ответа не добился. Может, она немая? И он продолжил просто глазеть на нее – на русого ангела в голубом одеянии непонятного вида. Это кофта, рубаха или платье?

Сейчас, когда девушка дала ему поесть, она превратилась в настоящую красавицу. Гест был готов смотреть на нее целый день и даже дольше – до самого Рождества. А она смотрела на него в ответ серьезным взглядом и была задумчива. Он насытился и отложил в сторону аск, ложку и чашку. Она снова поморщилась, а затем встала и взяла его за руку. Он поднял глаза, прочитал в ее взгляде тяжесть, и сам поднялся. Она повела его по коридору и указала на вход в сарай. У него было ощущение, будто она его родственница. На примитивном верстаке лежали три свертка, отбрасывая тени друг на друга при свете, проходящем сквозь четыре маленьких стеклышка в окошке по правую руку. Девушка пригласила Геста склониться над свертками и посмотреть – и его глазам представилось жуткое зрелище: двое младенцев в пеленках и один ребенок чуть постарше – все мертвые. На их лицах была ледяная бледность, а губы черны и глаза закрыты.

У Геста замер дух, он онемел, как та девушка, а она вывела его вон из дома во двор, в овчарню чуть южнее по склону горы, чуть дальше в глубине долины. У него было ощущение, будто она – его сестра. А там его встретили тридцать овец: шестьдесят глаз устремили на него взоры из двух темных загонов. Она провела его на ясли и довела по ним до самого конца; а в дальнем углу овчарни был сеновал, прелестная копна, а между нею и помещением со стойлами была сложенная из камней стенка вышиной до пояса.

Здесь сверху падала капля света. Гест не обратил внимания на его источник, потому что девушка снова устроилась посреди луча – посреди копны. Ничего прекраснее он никогда не видел. Впереди были губы, и сам текущий миг ясно говорил: ему следует поцеловать этого ангела. Что он и сделал. Раньше он не целовался – раньше он не жил, это было ни с чем не сравнимо, там были и мягкость, и касание, и она – этот немой ангел, который наконец возговорил: их языки повели возвышенную беседу. Он прервал поцелуи, чтоб проведать свою прошлую жизнь: проверить, по-прежнему ли он в этом мире, – и снова взглянул на это произведение искусства, которого сейчас коснулся своей душой.

Она развернула свое одеяние, а Гест, затаив дыхание, наблюдал, как заголяется ее шея и перетекает в грудь; ее кожа была бела, как вареная треска, майка палева, как овечья шерсть. И она обхватила его руку и завела под майку, и его пальцы стали осваивать там ландшафт – незнакомую землю, горячую, божественную, и в его ладонь что-то легло.