Впрочем, пастору Ауртни не хотелось называть всех своих арендаторов этим новым словом «спекулянты», ведь он ясно видел разницу: кто предприимчив, а кто хапуга. Он определял это по степени их терпеливости. Первые действовали медленно, а вторые хотели прямо все и сразу: подписать непременно сегодня. Правда, пастор не делил людей на категории и всем сдавал участки в аренду по одинаковой цене. Не его дело – судить да осуждать, для него важнее всего выгода для городка. Деньги – это деньги, и сумма остается одинаковой независимо от того, грязна купюра или чиста.

Из этих троих двое были исландцы, один прославился своим буйным поведением; он посмотрел на Вигдис глазами оголодавшего по женщинам забулдыги, когда ввалился в прихожую, и Ауртни представил его супруге. Он был усачом – все нипочем, вечно вертелся как уж, и даже усы на его лице шевелились, словно дождевой червь, которого изводит чесотка, а имя у него, вдобавок, было какое-то совершенно непонятное: то его звали Эйрик Хрейнн Бейнтейнссон, а в следующую минуту уже Эйрик Х. Б. Блауфельд, а на бумаге он размашисто нацарапал собственным пером: «Э. Б. Блофельд». И теперь этот вертопрах, больше всего прославившийся тем, что на юге страны приторговывал моторными лодками, изъявил желание сделаться рыбопромышленником и вознамерился соорудить помост и причал за четыре недели – поразительный оптимизм! Пастор проводил его взглядом, когда тот поскакал вниз по дорожке от усадьбы (а ветерок развевал полы его пальто и бумаги). Не многие способны совместить в своей манере ответственность и смелость.

Но это удавалось норвежцам – братьям Эвигерам, здесь ошибки не было. Преподобный Ауртни не мог не восхищаться этими красивыми примерами для подражания. Он давно не встречал таких надежных людей и снова и снова проклинал тот факт, что ему никак не удается сдать им землю в аренду. Просто для них никакого хорошего участка не находилось. Он предложил им часть берега между Коппом и Болванским ручьем – место, которое хотел попридержать для самого себя и хреппа, вероятно, лучший участок на Косе, прямо перед Хреппоправительским домом, но они сказали, что там у фьорда глубина маловата. Они что – ждут, что туда будут заходить большие суда?

Хотя пастор на одну неделю подписал целых три договора аренды, ему удалось не взять в рот ни капли – а обычно подписание сопровождалось пешей прогулкой на Косу с целью «благословить» участок, и заканчивалась эта процедура посиделками в каюте покупателя, окрашенными в коньячные тона. А сейчас пастор решил не прикасаться к хмельному – ради жены: это ее ошибочное обвинение в изменах было для него горьким. Таким горьким, что даже слез не оставалось.

Гест возвращался домой от норвежцев-полубогов, братьев Эвигеров, подпрыгивая, как на пружинах. Они предложили ему за землю десять тысяч крон! Такую сумму когда-то заплатил Сёдаль Хавстейну-хреппоправителю за первое лето на заготовке сельди. Правда, потом выяснилось, что за такие деньги Сёдаль тот участок купил, а не арендовал. Хавстейн дал маху – допустил ошибку начинающего, ему не надо было разрешать продавать куски Сугробнокосских церковных земель. И в дальнейшем пастор Ауртни всегда договаривался с сельдепромышленниками об аренде в начале каждого лета: ведь никто не имел представления, как долго еще продержатся эти сказочные уловы. Впрочем, Сёдаль был честным и согласился переквалифицировать эту огромную сумму в уплаченную вперед аренду за десять летних сезонов, а эта оплошность хреппоправителя, видимо, была необходима, чтоб в отношении норвежцев настал мир. Гесту до сих пор были памятны выражения лиц норвегопротивников, всех этих сердитых мужчин на том давнем собрании на складе Товарищества «Крона», когда они впервые услышали, какова эта сумма. После этого уже никто не возражал. Деньги были суровой правдой жизни. А через год построили школу для детей, роскошную пасторскую усадьбу, Новый причал усовершенствовали и добавили место, куда мог причаливать каботажный пароход. А еще хрепп получил бонусом новую церковь, и скоро здесь будут улицы и телеграф-телефон.

Десять тысяч крон!

У Геста потемнело в глазах, когда он сидел за столом переговоров в капитанской каюте, хотя это и не был стол переговоров, ведь наш герой сам ни о каких тысячах крон никого не просил. А сейчас он кусал локти: ах, почему он не запросил двадцать тысяч! Ведь земли Обвала больше, чем полоска земли у Сёдаля – но зато там склон крутой, трудный, видимо, его и вообще не продашь.

Едва мрак перед глазами нашего героя рассеялся, он увидел в своем воображении дом – целый двухэтажный деревянный дом с угольной плитой на кухне и с комнатами; дом вырос перед его глазами на столе в капитанской каюте: они будут спать в комнатах, подниматься по лестницам! У старой Грандвёр появится собственная каморка, у Лауси – своя, для него самого и книжек, а Сельмина с Ольгейром поместятся на кровати поближе к очагу, а сам он поведет датчанку Бирту[30] вверх по лестнице, на второй этаж, где она будет ложиться спать, смотря в окно на базу и причал своего отца. Это все представлялось такой головокружительной невероятностью, что сердце начинало бешено колотиться под свитером, и он в три прыжка очутился дома. Он продал землю Обвала!

Но старый Лауси и слышать не хотел о том, чтоб продать эту землю. Ни за что на свете, нет, нет и нет! Это все равно что продать тела погибших внучат. Разве он их позабыл? Хельгу красавицу и румяного Бальдра! Так что вопрос закрыт.

Гест лишился дара речи.

– Но что… что… у нас же ничего нет, это же наше единственное имущество… недвижимость…

– Это не недвижимость. Это упущенные средства.

– Но Лауси, это же будущее. Нельзя же нам замыкаться в прошлом.

– Будущее, которое не уважает прошлого, – это никакое не будущее.

– Но… но у них нет земли.

– А нас это не касается. По крайней мере, мы их не станем заманивать в ту же трясину, из которой сами еле вылезли. Надо видеть картину жизни целиком, Гест.

– Но… но… Им нужна эта земля. Им хочется эту землю. Это единственный участок, который их устраивает. Они говорят, что все остальные возможности уже рассмотрели. А люди они хорошие – все так считают. Почему им нельзя владеть землей, как остальным?

– Это не земля.

– Да? А что же это, по-твоему?

– Нежиль. Гиблогорье. Жуткое место.

– Но, Лауси, это же всего один раз случилось, и вообще, это не наше дело. А если они хотят купить ту землю – то это их дело.

– Мы катастрофами не торгуем.

– Катастрофами? Да ничего… Там лавин уже четыре года не было, и не факт, что до следующего обвала не пройдет четыре сотни лет. Так что не продадим мы им…

– Не продадим им лавину? А по-моему, ты как раз этого и хочешь!

– Лауси, у нас же ничего нет! Ничегошеньки! Только поганенький горшок очажный да несколько книжонок! А это наш великий шанс! Мы можем дом построить! И зажить по-человечески!

– В этом доме никому спаться не будет.

– Почему?

– Человеку не спится, если он на обвале нажился.

– На обвале нажился?!

Лауси за примером далеко ходить было не надо: старик сам плоховато чувствовал себя в Прибрежном после того, как датчане заново отстроили его дом. Плотники не удосужились спросить, каков этот дом был изначально и как вообще живут исландцы, они просто постарались сколотить кровати и стены, крышу и пол. В итоге все внутреннее пространство оказалось обшито досками, и пол покрыт ими же, от чего домик стал напоминать финскую сауну. Запах опилок был настолько сильным, а душевная пустота в первые дни настолько ошеломляющей, что даже малыш Ольгейр поначалу по полночи ревел. Для плотника Лауси это было и кошмаром, и унижением, ведь его вкинули в какую-то проклятую современность – мертвенно-белую и точно рассчитанную, гладко-плоскую, как сама Дания. В первую ночь он проснулся и решил, что умер, – и больше уже не мог заснуть, с нетерпением ожидая, кто же придет сказать ему: «Добро пожаловать в моецарствие!» – Сатана или Господь.