Оба – и он, и кобель – посмотрели на экран моревизора, который манил событиями в большом мире: уплыви на облаке, на корабле… Да, почему он не попытал счастья, не уплыл с Ветлесеном со товарищи за море, не попробовал себя на новом месте? Может, там его бы поджидала какая-нибудь йенточка[4], вся такая ясно-согласная, которая подаст ему руку через борт и весело улыбнется, и примет его таким, как есть.

Здесь было мало девчонок – его ровесниц. Разве что его соконфирмантка Сюнна, ныне мать двоих детей на хуторе Пастбищном, Анна из Мучной хижины, запроданная родной матерью шестидесятилетнему моряку-акулятнику, и знаменитые тройняшки с хутора Смятенного: Соулей, Сигни и Сьёпн, которых он постоянно путал, ведь все они вечно ходили потупясь и в жалком виде. Их отец, Саймюнд, постоянно упрекал их за то, что семья угодила на попечение хреппа[5]: «Кому еще доставалось в жизни такое несчастье: ждали, что родится один лишний рот – а их целых три привалило! И все ведь живы!» И это было правдой: они были единственными тройняшками в Исландии за триста лет, которые все выжили. Сейчас они уже стали девушками на выданье, но по-прежнему сидели на шее у отца, а он так и продолжал ругать их.

Гест тоже стал «на выданье», но до сих пор не изведал женских объятий. Он подмигивал летним работницам на разделке сельди, но никаких шагов не предпринимал, и его угнетало то, что ничего не происходило, а сам он был таким стеснительным. Бывало, по вечерам, уже положив голову на подушку, он упрекал Лауси за то, что тот не схлопотал ему невесту. Разве отцам не положено таким заниматься? Но нет, нет, вместо того чтоб искать для Геста жену, он зарывался по уши в эти свои скабрезные римы[6] в перерывах между визитами на соседние хутора, где делал детей тамошним работницам! Правда, однажды старик обмолвился Гесту, что знает одного хорошего фермера в Потопах, у которого замечательная дочь. Но потом выяснилось, что этой дочери пошел уже пятый десяток.

Впрочем, кое-какие ровесницы таились в царстве деревянных домов – но ведь они происходили из другого мира. Две дочери Сёдаля были симпатичными, хотя и мужиковатыми, а Кристьяна, сестра купца Тони, была стройна, пригожа, но только и знала, что при редких встречах с Гестом глядеть свысока на него – бесскотинного лачужника. И каждый раз ему становилось обидно до слез. Однажды он даже имел несчастье прийти, когда она стояла в магазине Товарищества «Крона» за прилавком, и она полезла в его долговые записи. С таким же успехом она могла бы при всех полезть в его бельевые завеси. Ее усмешка необыкновенной толщины не давала ему покоя всю зиму.

Бедность – это не только стужа, голод и промокшие ноги.

Единственной, кто радовал его на бездевичье, была та, что жила в его душе, та честная Сусанна, которая принялась ухаживать за Ольгейром в решающий миг, а потом дала Гесту выплакаться у нее на груди. Он до сих пор помнил день ее свадьбы и в своих озабоченных мечтах часто видоизменял его: невеста входила в церковь, поднимала фату, склонялась над ним, стоявшим там с белым бантом конфирманта и расстегнутой ширинкой, и начинала рьяно целовать его. За три года эта фантазия развилась таким образом: сейчас церковь была пуста, а невеста нага. Зато в фате.

Ну почему он не пробрался тайком на какое-нибудь из судов Ветлесена? В Норвегии он бы сошел на берег, как любой другой пассажир, там у него на лбу не было бы написано «лачужник». Гест задумался об этом всерьез: уплыть в Норвегию, в новую жизнь, порвать с прошлым. Но в юности он уже однажды пробирался тайком на борт, и последствия были ужасны, так что больше он на такое не решался. К тому же он осознавал, что раз уж он собрался бросить семью из Прибрежного, то лучше уж ему сначала их прирезать. От четырех голодных ртов никто не уезжает. А значит, у него только два выбора: загубить невинные души или продолжать трудиться как раб на галере в Сеглоу.

Он стоял вместе с кобелем и птичкой песочником на взморье близ дома и с тоской глядел на фьорд.

– Эй! Гест! Гест! Это же Гест? – послышалось у берега.

Гест очнулся от своих мыслей и увидел крупного беловласого человека в крошечной лодчонке, которую беззвучно несло вдоль берега под вечерними тучами, бродящими в небесах. Откуда он взялся?

– Ой, не могли бы вы мне помочь? Я с этим мотором обращаться не умею!

– А?

– Вы ведь умеете с ним обращаться, да?

Гест не ответил, а пошел на приливную полосу и дальше – в соленую воду; она дошла ему почти до талии, когда он приблизился к борту лодчонки. Беловолосый – Кристмюнд из Лощины, протянул ему руку, а другой ухватился за обшивку с противоположной стороны и стал подползать в ту сторону по скамье, так что лодка не опрокинулась, когда Гест влез в нее, перемахнув через борт.

– Я тут собрался немножко покататься по фьорду, раз уж завел себе мотор, как все. Только я никак не пойму, что с ним приключилось, мальчики на нем тут всю неделю раскатывали.

Гест открыл ящик для мотора, пустил масло на стартер и в мгновение ока завел механизм. Мотор громко закашлял, и лодка понеслась вперед, к удивлению и радости Кристмюнда. На суше пес по имени Папа залаял, словно захотел к ним.

– Да, вы это умеете… ты это умеешь, Гест Эйливссон! – крикнул благородный старец сквозь грохот мотора: он больше не обращался к собеседнику на «вы».

– Элисон! – крикнул в ответ Гест.

– Что?!

– Я Элисон!

– А?

– Да. Меня зовут Гест Элисон!

Он видел, что так его имя записали в зарплатной ведомости у Сёдаля в одно лето – и ему понравилось. Его избавили от имени Эйлива, такого старомодного и нелепого – вот новое имя, соответствующее новой эпохе, и выглядит оно совсем как норвежское! Теперь ему больше не надо будет стыдиться родства с тем, кто украл дельфинятину, убил пастора, наделал много бед и унеc свои тяжкие прегрешения, неискупленные, неотработанные, во влажную могилу. Приятели Ханс и Бальдвин, прославленные болтуны с Косы, много смеялись над такой сменой имени, прозывали его «Или сон – или сын», и даже его второй отец Лауси сложил стишок – единственный, который он сочинил после лавины, поглотившей его лачугу и супругу, тридцать овец и двоих внуков.

Но Гесту было все равно. Пока имя делало его без-пяти-минут-норвежцем, мужики могли развлекаться, сколько им угодно.

Кристмюнд из Лощины состарился. Белая шевелюра и пузо, как бочка, так и остались, но толстокожее лицо сделалось как будто изрезано ножом, ноздри густо набиты волосами, сине-красный нос весь в прожилках, а глаза вечно мокры от томления по жизни.

– Поплывем на Сегюльнес! – крикнул зажиточный фермер, удобно устроившись и наблюдая, как Гест управляется с рулем. Этот человек пьян?

Вечер был прохладным, Гест промок до груди, но обжигающий холод все же не шел ни в какое сравнение с радостью от управления судном, от того, что сейчас он везет целого Кристмюнда в устье фьорда, от Косы к Сегюльнесу. Раньше он никогда не управлял моторной лодкой. Это чувство не поддавалось описанию, лодка резво бежала прямо вперед, он сам правил, и вдобавок на борту находился не кто иной, как один из духов-управителей этого фьорда – человек, который, как было известно Гесту, был хозяином его родителей. До сих пор его жизнь была лишь шатанием, блужданием без дороги по одной маленькой Косе. А сейчас он радостно рассекал волну по всему фьорду. Что могло из него получиться? Почему бы им не уплыть в Норвегию? Он почуял возможности в жизни. Пусть ему и холодно – зато он все может!

Но сперва надо было доделать одну мелочь, которую требовала от него Жизнь у своих огромных входных ворот.