– Но, обсудив вопрос с господином Бенедиктссоном, то есть с пастором, вашим градоначальником, ленсманном… мы сами не поняли… В общем, обсудив вопрос с ним, с представителем власти, мы выяснили, что на Косе уже не осталось места, во всяком случае, как нам представляется, достаточно большого. Нам вовсе не хочется теснить Сёдаля и Бууса в восточной части Косы, а в южной части фьорда глубина маловата, а северная оконечность нам тоже не понравилась, по той причине, что там прибой слишком сильный. Так что мы взвешивали другие возможности. И сейчас мы обнаружили, что, как говорится…

Речь главы государства затянулась, и тут вмешался младший брат, Оскар. Он говорил быстрее и не так изящно:

– Насколько мы понимаем, вы владеете землей на другом берегу фьорда. Мы хотели бы купить ее у вас.

Преподобный Ауртни вернулся огорченным. Фагюрэйрские воротниконосцы оказались даже более упертыми, чем он считал. Так что телеграфная линия Сегюльфьорду отнюдь не светила. Ни в этом году, ни в следующем. Кроме него в правление сислы еще входили десять фрачников-бабочконосцев, которые все звались Кристьянн, Йоун или Стефаун и считали себя лучше других, когда их расставили или рассадили перед вспышечным аппаратом, с сислюманном в центре кадра, – а на самом-то деле они были лоботрясы необразованные, и собственных мыслей у них не было ни на грош. Всем заправлял сислюманн – и воротил что хотел.

Гвюдвард Гвюдвардссон – вот как его звали, носатый хмыкальщик преклонных лет, с белоснежным венчиком волос вокруг сияющей лысины и узкой пепельно-серой бороденкой, которая из-за цвета вечно казалась запачканной. Многие объясняли это тем, что язык у него грязный.

– Мы до сих пор не получили доказательств потребности в телеграфной и телефонной станции в вашем северном населенном пункте, хм. Если же норвежцы считают подобный аппарат необходимым для собственных нужд во фьорде, хм, то они вольны сами учредить вышеозначенную станцию за счет собственных средств.

– В исландском фьорде – и норвежский телеграф? – поспешно спросил пастор Ауртни. – Мне кажется, уважаемый сислюманн противоречит сам себе.

– Норвежцы хотят участвовать в расходах на прокладку телеграфной линии, хм?

– На мой взгляд, об этом и речи быть не может. Мы, исландцы, должны самостоятельно вести дела наших городов и поселков, за исландские деньги, а с норвежцев и прочих иностранцев взыскивать налоги и пошлины за все то, что облагается налогами и пошлинами. Выклянчивать у норвежцев телеграф и телефон мы не намерены.

– Вы, значит, только детей, хм?

– Что имеет в виду уважаемый сислюманн?

– Вы у них, значит, только детей выклянчиваете? Напускаете на них своих женщин, которые, говорят, к ним на работу без панталон приходят!

Тут преподобный Ауртни не нашелся что ответить. Без панталон? Он такого никогда не слыхал! Строгим взглядом уставился он на Гвюдварда, так что от его молчания бороденка сислюманна начала легонько подрагивать. На него уставилось двадцать глаз – десять косых взглядов, которые буквально скосили его, а его вина была всего лишь в том, что Современность решила обосноваться в его городке, а не у них. Ему, мол, привалило счастье, вот пусть он и расхлебывает все, чем оно его завалило: сам живет во всей этой грязи, сальности и разнузданности. А мы, мол, не хотим заводить такую дурацкую шарманку посредством телеграфа-телефона.

Лишь один член правления выделялся из толпы: свою бабочку он забыл дома, а сам частенько противоречил остальным – некий Берг Паульссон с острова Хнисей.

– Знаете, по-моему, сислюманн совсем не желает, чтоб у него была возможность телефонировать пастору Ауртни!

Засим последовали смешки, а потом Сегюльфьордский пастор произнес:

– Так ведь он понимает: если у нас появится телефон, то мне с ним разговаривать будет уже не о чем!

Преподобному Ауртни нечасто удавалось вызывать смех – а сейчас весь стол хохотал, и на том заседание закончилось, ибо исландцы так хорошо воспитаны своей литературой, что знают: каждую главу надо всегда заканчивать на самой остроумной фразе. После этого добавить становится уже нечего. Этим приемом постоянно пользовались острословы, если дискуссия им не нравилась: так им удавалось положить ей конец эффектной строкой-победительницей. Правда, сейчас наш пастор сплоховал: прекращать заседание он вовсе не собирался, но его бросило в жар, а изо рта посыпались колкости. Его так и подмывало тотчас уехать домой – но заседания правления сислы обычно заканчивались застольями, а любовь к горячительным напиткам у пастора пока еще пересиливала и гордость, и разум.

Однако та горлопанская ночь не прошла впустую: на середине бутылки пастору удалось убедить сислюманна Гвюдварда, что ему просто необходимо посетить Сегюльфьорд и собственными глазами полюбоваться на него во всей красе.

Как и прежде, Вигдис не обрадовали ночные похождения супруга – и в этот раз она не смолчала. Ауртни заявился домой лишь к полудню – причем в дом ее брата и его жены, то есть перед лицом ее родственников! Тогда она проглотила эту горечь – но при первой возможности изрыгнула ее ему в лицо; это произошло уже на корабельной палубе, пока дети были под присмотром в каюте и у супругов появилось время побыть вместе по дороге из Эйрарфьорда на борту каботажного парохода «Веста».

– Я больше с этим мириться не намерена. Тем более на виду у всех. Стоит тебе хоть рюмку пропустить – и ты вечно оказываешься в койке у какой-нибудь кобылюхи в городе. Я такое терпеть не стану, ты не можешь…

Тут мадама разрыдалась, поспешно вытащила носовой платок и уткнулась в него.

– Я… с меня довольно… – говорила она в платок.

– Но, милая, ради бога, какая койка? Какая кобыла? Ты… ты думаешь, я по женщинам шляюсь? У меня же сан!

– А ты дома не ночуешь. Ночей пятнадцать в году ты не приходишь домой. И ты даже не представляешь, чтó я о тебе выслушиваю.

– Милая, не надо слушать, о чем шепчутся змеи и клеветники.

– А почему ты тогда дома не ночуешь?

– Я… это… не хочу к тебе в жилище Бахуса приводить.

– А зачем… зачем ты вообще с ним водишься?

– Просто… ну, это… c ним так весело.

– Ты на свое лицо посмотри! Ты как скорпена, которую выволокли из проруби. И запах точно такой же! Вот как мне терпеть такую напасть! А дети… О них ты подумал?

– Вигдис, родная!

Она не вынесла того отчаянного извиняющегося выражения, которое сейчас проступило на его подернутом похмельем лице, и ушла от него на корму. Он остался стоять в раздумье, а потом поспешил за ней.

– Вигдис, родная… Я тебе не изменяю, ты не подумай. Я тебе никогда не изменял!

– Но ты дома не ночуешь!

– Это просто… просто не хочу, чтоб ты видела меня пьяного.

– Пусть я лучше вижу тебя пьяным, чем с другой женщиной!

– Понимаю. Я…

– А что мне остается думать? Ты же дома не ночуешь!

Преподобный осмотрелся, чтоб удостовериться, что никто на корабле не услышал ее фразы, этого великого отчаяния, этого вопля. Вигдис обычно не повышала голоса и уж тем более не вопила. Из огромной пароходной трубы валил черный дым, а между мачтой и капитанским мостиком бродили тут и там люди, но механизмы, ветер в мачтах и разбегающиеся от носа волны так рьяно завывали, что ее, вероятно, никто и не слышал.

– Милая, не кричи, – сказал пастор.

Она понизила голос и произнесла, горько всхлипывая и плача:

– По-твоему, каково мне? Каково мне, по-твоему, было во все эти вечера и ночи, когда ты домой не приходил? Как ты думаешь, что я тогда себе воображала? И скольких женщин подозревала? В смысле, каких женщин, у нас в Сегюльфьорде, этих богом забытых потрошильщиц сельди… неужели они ему больше нравятся, чем я? Да… Мой муж… пастор, композитор… градоначальник, отец моих детей… – она всхлипнула и затем глубоко заглянула ему в глаза; щеки ее были солоно-мокры, в волосах соленый ветер, а перед нею тучи с севера и в горах сугробы: