У Кристмюнда было дело к Сегюльнесскому фермеру: он хотел пристроить ему две акулоловные лодки, которые застоялись у него в стойле. Да, теперь даже этот беловласый ревнитель родного фьорда переметнулся на сторону норвежской эпохи. В той или иной степени. Он не окончательно бросил промысел акулы, но с одного судна этим летом попробовал ловить сельдь и сейчас сделал переоценку всего, чем владел.

– А у вас, на Мысу, древние добродетели еще в чести! Чего не скажешь о сугробнокосцах, которые сейчас начали называть свой поселок Сеглоу! Только послушай: Сеглоу! Да там все буквально по уши в каких-то норвегизмах проклятых! И все так быстро меняется: лег спать в одной эпохе – проснулся уже в другой. Больше всего это напоминает рассказы, которые я слышал об этой… как ее… Мерике.

Так рек хозяин Лощины; он собрался похвалить сегюльнесцев за то, что они не поддались соблазну и сохранили старинный уклад. Но тон у его слов стал какой-то пустозвонный: он слишком часто их произносил, и к тому же уже сам перестал им верить. Он, как и все остальные, видел: норвежские новшества одержали победу. Впрочем, фраза насчет Америки – этой великой дамы, имени которой он толком не помнил, – была новым добавлением: ведь по стране сейчас распространялась теория, что для работящих исландцев возможности лежали либо в Америке, либо в Сегюльфьорде.

Гест стоял среди двора, мокрехонький во мгле, и вспоминал, чтó ему когда-то рассказывали: как он со своим отцом Эйливом однажды собрался в Америку. А теперь вместо этого она сама к нему пришла.

Хотя Кристмюнд приехал сюда в роли мирного продавца, даже из чистого желания поторговаться, он все же вел себя как обычно: он привык, что, куда бы ни прибыл, его везде привечали со всеми его причудами. Он добивался этого одним лишь поведением: походкой, усмешкой в глазах. И ни у хозяина, ни у домочадцев не возникло сомнений: вот император приехал! И в мгновение ока они поставили стол, достали лучшие стулья, выложили в миску скир, а на тарелку кровяную колбасу, вынесли огромные клейны[7] и пряницы неизвестных сортов, глоток бреннивина в побитой прибоем чашке. Все это предстояло отведать и Гесту (хозяин Лощины называл его «своим мальчиком»), но сперва его было необходимо отвести в сторонку.

– Вот что: мой мальчик промок до самых подмышек, и вообще до ушей, ха-ха. Велите своей девке с него все стянуть!

Это был такой старинный обычай. Мужчины приходили на хутор, утомленные ходьбой, до нитки промокшие или закоченевшие от стужи, или до бедер выпачканные грязью, и тогда их отводили в сторонку, в сарай или комнату для гостей, где младшей работнице предстояло с них «все стянуть», то есть снять одежду и башмаки, а это был нелегкий труд. И это была единственная роскошь, доступная мужчинам в эпоху дерновых хижин. И вокруг этого явления витал смутный амурный флер, потому что, если мужчинам улыбалась удача, конец у сей процедуры мог быть весьма приятным. Зато женщины буквально стонали от этой обязанности, часто приводившей к дурным последствиям, и некоторые работницы шли на что угодно, лишь бы избежать ее, особенно если вновь пришедший мужчина лыка не вязал или был записным хамом. Таким образом, исландское общество угнетения создало себе почти гейш японского образца; считается, что слово «оттягиваться» в его жаргонном значении пошло как раз от этой вековой традиции.

Гест, как и все, слышал об этом обычае, но сам в нем никогда не участвовал, ведь он никуда не ездил, а рассказы о нем, богато приукрашенные, всегда служили ему подспорьем в минуты самоудовлетворения.

Девушку, которой предстояло «стянуть» с него одежду, звали Сигрун. Гест раньше не видел ее; она была коренаста, но на удивление прекраснощека для сегюльнесцев, которые славились топорной внешностью и тяжелым характером. Скорее всего, она была из другой местности. Она повела его за собой из бадстовы – плечи узловатые, ноги колесом, – по коридору и беззвучно указала на хижинку для гостей, где и пол, и потолок были обшиты деревом, как и везде на Сегюльнесском хуторе, ведь в плавнике там недостатка не было. Снаружи уже воцарилась темнота, но девушка все же задернула тряпкой оконце в передней стене, а затем извлекла из-под кровати кусок кожи с чешуей, положила на постель и велела Гесту сесть на него своим мокрым задом, а затем выскочила вон из комнаты с роскошным оловянным светильником, очевидно, угодившим сюда с какой-нибудь потерпевшей крушение шхуны. Она тотчас вернулась, с уже зажженным светильником, закрыла дверь и задвинула засов. Все это она проделала неторопливо, но ловко.

Гест вытянулся на кровати, но по приказанию девушки выставил ноги за край рядом с окошком. Она стаскивала с него сапожищи медленно и с трудом. Голенища были узкие, а кожа на них пропиталась соленой водой. Но в конце концов ей это удалось – а вместе с ними стянулись и шерстяные носки. Затем быстро слетели портки и свитер, но на то, чтоб отлепить рубашку от тела, а рукава от рук, гораздо больше времени потребовалось, а шерстяные подштанники она содрала с него, словно шкуру с туши, – он еще никогда не ощущал прикосновения рук к своим ногам. Затем она наскоро выжала его одежду, хотя проку от этого вышло мало, и убежала с ней куда-то к очагу. А Гест остался лежать раздетый и дрожал, пока дивнощекая Сигрун не объявилась вновь, с шерстяной тканью в руках. Он искал ее взгляд при свете светильника, но не поймал: как и прежде, ее лицо было безучастным и серьезным. Наш герой был для нее все равно что любая другая скотинка, за которой ей велели ухаживать.

Она сняла с него нижнюю рубаху простыми движениями, а затем набросила на него уютную шерстяную ткань и втерла ее тепло в продрогшее тело, а затем заглянула ему в глаза под сенью волос – всего на долю секунды, прежде чем взяться за его кальсоны, потому что на нем оставались они одни. И вот он уже лежит раздетый – разделанный! – на кровати и смотрит вниз на свое тело, выпучив глаза, словно тресковая голова – на свою выпотрошенную тушу. Она обтерла его шерстянкой и голыми руками, его плоть пела, когда она хваталась за нее, душа ушла под кожу, – он только сейчас начал жить.

И поэтому ему стало слегка не по себе при взгляде на ее лицо, в котором читалась лишь исполнительность: он был корова, а она – доярка. Да, правду говорили про сегюльнесцев: они придерживались своих старинных обычаев исключительно из крепкого и стойкого рабского духа… А затем сия исландская гейша сорвала с себя две юбки и уронила двое панталон, вскарабкалась на ложе поближе к коже, так что весь этот давно не плававший плавник заскрипел. Но слишком недолго он скрипел.

Ночевали они на Сегюльнесе. Гест снова и снова перебирал в памяти события этого вечера, как бы паря в воздухе над тюфяком и подушкой. Он побывал в лоне у женщины! Он пожил! И неважно, что длилось это всего пару минут, а его партнерша не испытала наслаждения. Он вспомнил, как после скачки Сигрун спорхнула с него отработанным движением, подобно работнице, которая въезжает верхом на двор без седла и проворно соскакивает с коня, поручая его заботам других. Значит, с ее стороны никакого желания и не было? Она делала это ради хозяина? Или ради обычая? Это сегюльнесский уклад такой?

Словом, наш восемнадцатилетний отец-кормилец семьи лишился невинности в силу старинной повинности. Он послал домой в лачужку мысленную весточку: мол, не волнуйтесь, я завтра вернусь.

После того как лавина уничтожила все их бытие на хуторе Нижний Обвал, Гест и его странная семейка: Лауси, его теща Грандвёр, скудоумная дочь Сньоулька и малолетний одноглазый сын Ольгейр, – как уже сказано, вселились на убогий хутор Прибрежный, на северном берегу Косы. Предыдущий его обитатель, Тоурд, тот самый, который был против того, чтоб норвежцы-плотники оголялись, сбежал из этого непристойного фьорда вместе с дочерьми и женой, так что у Обвальцев появилась возможность войти, пригнувшись, в низкие двери сего жилища. Об ипотеке или квартплате речи не было, ведь на эту заброшку распространялись те же правила, что и на другие такие жилища на Косе, непонятно кому принадлежащие, а просто стоящие тут и там, подобно павильонам остановок на жизненном пути: кто-то уехал – кто-то приехал.