Но имелись кое-какие сомнения насчет того, были ли сами исландцы в восторге от сего вредоносного агрегата, который, как поговаривали, мог ослепить вспышкой и выжечь душу. Людей ставили перед огромным полотнищем, на котором был нарисован сказочный пейзаж с датскими мотивами, – и кое-кто считал, что, мол, если ты сфотографируешься на фоне датского полотнища в недостроенном сарае у Бууса, то частица тебя так и будет все время стоять перед датским полотнищем в недостроенном сарае у Бууса, и ты навеки так и останешься там в той же самой одежде, тех же башмаках. И из-за этого твоя жизнь окажется урезанной: ведь ты сам вызовешь собственный призрак, причем еще до смерти, и он вечно будет в таком виде: перед датским полотнищем в недостроенном сарае Бууса.

Но Геста привлекали все новшества; самое его имя требовало, чтоб он не отказывался ни от каких предложений. А еще за свою короткую жизнь он успел изведать, что те, кто отговаривает от чего бы то ни было, всегда ошибаются, и те, кто видит все в черном свете, всегда проигрывают – в частности, всему сияюще-светлому. Так что вскоре он уже встал в своем лучшем свитере, лучшем жилете, опираясь на изукрашенный столик, и позволил огненной вспышке выжечь свой портрет на мертвых скрижалях истории: и сотню лет спустя он по-прежнему будет так стоять – перед датским полотнищем в недостроенном сарае у Бууса, словно какой-нибудь идол – от одной мысли об этом просто жуть брала!

Лицо у него было серьезное (на фотографиях улыбаются одни лишь в стельку пьяные недоумки), глаза – лучисто-серые под светлыми бровями и высоким лбом; эти глаза не мигая смотрели в объектив и в будущее, словно знали, что взгляд, которому уготована сотня лет, должен быть мощным и сильным. Его волосы сейчас были короче, чем прежде, к тому же дочь предпринимателя, Бирте, которая всегда помогала своему отцу фотографу, зачесала их назад со лба мокрым гребнем. Ее Гест заметил лишь тогда, когда вспышка погасла и все уже минуло; перед фотографированием она стояла к нему слишком близко, а сам он был ослеплен ажиотажем. Но когда вспышечное ослепление прошло, то первым делом Гест увидел ее – дочь датского торговца. Едва она, одетая в длинное платье красно-бурого цвета, словно обрамляющее ее ладную фигуру, послала ему приветливый взгляд из глубин своего чистого лица с волевыми чертами, – то сверкнула другая вспышка. Бирте.

По пути домой Гест с трудом передвигал ноги – настолько он был переполнен ею, а всего-то дело было в коротком взгляде и улыбке уголка рта. Он-то ходил туда, чтоб ему с крыши убрали эту махину, – а вернулся, неся в своем сердце девушку.

И сейчас он думал лишь о ней – той малознакомой девушке, той великой Бирте. Он думал о ней даже больше, чем о Сусанне, и постоянно придумывал предлоги, чтоб заглянуть к Буусу, – что-нибудь другое, кроме жалоб на автомобиль, припаркованный в неположенном месте – на крыше его дома. В его голове эта огромная машина под огромным полотнищем превратилась в олицетворение странной и важной связи между Прибрежным и домом Бууса. То амур принял облик гигантской саранчи, которая с лугов купца заскочила прямо на крышу Гесту.

За десять дней эта громадина успела окуклиться, и теперь дерновая хижина напоминала новомодную двухэтажную постройку из будущего. Это возвещает их брак, общее хозяйство? Гест и Бирте? Прибрежный и Буус? А где свадьбу праздновать? Не мешало бы ему подтянуть свой датский. А правда, что датчане на завтрак, обед и ужин едят только поросятину? А на хлеб кладут какие-то кровеплоды?[22] …Но постойте-ка, саранча – это же какая-то кара? Ну да, он об этом читал в школе, в Ветхом Завете. Но ведь наслал-то ее Бог: велел ей заполонить всю землю Египетскую за то, что египтяне скверно обошлись с Моисеем. А как же Сусанна? Это Бог мстит за те кожаные игры, которыми они занимались? Наш герой предавался с нею распутству бесчисленное множество раз на сеновалах, в хлевах, сараях и углах, в горах и долах – просто удивительно, как она до сих пор не забеременела! А как же немая ангелица из Оудальсфьорда? Она по-прежнему о нем думает? А как же работник, который бил ее, словно она ему принадлежит? Девятнадцатая зима в жизни нашего героя была удивительной – ее можно было смело назвать женской зимой.

И как ему, лачужнику, все это до сих пор сходило с рук?

Девушку, лишившую его невинности – Сегюльнесскую Сигрун, – он наконец вновь увидел на рождественской службе в церкви: ну и страшилище, неужели он с эдакой тюленихой и впрямь спал? Она вразвалочку приковыляла в церковь, а щеки у нее были налиты румянцем, словно у фермера, страдающего флюсом. От удивления и стыда он даже не нашел в себе сил поздороваться с ней. Когда она посмотрела на него – лишь разинул рот и проглотил комок: он, что ли, и впрямь побывал в этом тюленьем лоне? Просто диву даешься, что способен сделать свет свечи в любовных делах. Да и сама она, казалось, удивлялась не меньше, глазела на него, как вытащенная на сушу треска, затем ее взгляд стек по его фигуре, от рубахи до башмаков, а на лице отразилось отвращение: ну надо же, это оказался всего лишь какой-то бедняк бесскотинный, а я-то думала, это сын самого хёвдинга из Лощины, хорошо хоть, у меня с этим стрючкариком ребенка не вышло!

Когда постройка жилого дома для семьи Буусов была закончена, а сарай подвели под крышу, однажды после ужина торговец наконец изволил явиться в Прибрежный со своими работниками – пятнадцатью «шкафами», могучими, как слоны. Они стащили с черной махины белый покров, а затем осторожно взошли на кровлю, сообща напрягли руки под железной громадиной и смогли поднять переднюю часть автомобиля, так что места, где стояли передние колеса, тотчас заполнились водой. Гест держал Ольгейра в объятьях, чтоб тот ненароком не оказался жертвой машинопада, Сельмина и Сигюрлаус стояли рядом, а с ними и изрядная толпа зевак. Эти датчане сильнее самого черта! Не так наши земляки представляли себе народ властителей. В представлении исландцев все датчане были эдакие мелколавочные да безвьюжные, в парадной одежке, с тоненькими голосками и бураном в голове, причем они уже давно по горло наисландились.

Сейчас силачи принялись переносить транспортное средство через конек крыши и хотели действовать осторожно и не опускать передние колеса – иначе махина могла перехватить у них инициативу и сама задним ходом скатиться с кровли. Над этим-то они и хлопотали, вдесятером на дерновой крыше, с «Бенцем» на руках, – когда стропила затрещали и кровля под ними рухнула. Из нее получилась сходня для автомобиля, который стоял, свешиваясь с дальней стены прямо на спальные места в западной части – постели Лауси и Геста и библиотечную кровать. И машина тотчас скатилась прямо в дом, ломая под собой доски и балки. С той стороны прохода послышалось, как подала голос старушка: Грандвёр выражала огорчение. Скат крыши остановился прямо возле ее головы и теперь косо спускался от внешней стены прямо к обломкам кроватей у другой стены. Из всех обвалов, что старухе довелось пережить на своем веку, этот был самым странным, не в последнюю очередь потому, что в нем слышалась датская речь. За машиной последовали четверо человек, которые при падении пострадали в разной степени, один из них застрял между передней частью автомобиля и куском кровли, рухнувшим в бадстову, и громко ругался.

Такова была первая в Исландии автомобильная авария.

Старуха не пострадала. Из хижины ее достали к утру, но для того пришлось разломать северный фасад. Так что дом в Прибрежном стал открыт буквально со всех сторон, и семью до поры до времени разместили в самом новом доме во фьорде – в подвале у Бууса. Гест ночевал прямо под спальней хозяйской дочери.

В сущности, для Геста и Лауси, да и для Грандвёр тоже, это было облегчением: здесь их хорошо кормили, пока датчане трудились – вызволяли автомобиль из хижины, а ее саму отстраивали заново. Целых десять дней наши герои наслаждались великолепной рисовой кашей на завтрак, обед и ужин, ведь с кончины Сньоулёйг жители Прибрежного питались как попало: конечно, Сельмина обладала многими достоинствами, но в кладовой и кухне от нее проку было как от лошади при устройстве клумбы.