Они встали на якорь в Затоне, на этом чумном корабле, окрашенном в черный цвет, мягко покачивавшемся на ночных волнах. В первую ночь Гест долго лежал без сна на верхней койке, носом почти в перегородку, вдыхал вонь и думал о способах заражения. Оудальсфьорд был пропитан этой болезнью – или он заразился после разговора с женственным телеграфистом? Нет, очевидно, он подцепил болезнь с верстака Красы Ангельской, когда склонился там над тремя крошечными трупиками. А может, из той копны сена? От самой девушки? Чем больше он думал о своих похождениях в Оудальсфьорде, покачиваясь на сегюльфьордских волнах, тем меньше был уверен, что это все происходило на самом деле. Разве это не был всего лишь сон? Галлюцинации и игра воображения путника, идущего сквозь длинную темную долину? Она буквально привела его под уздцы на сеновал, а затем – внутрь самой себя, словно его «струмент» был шприцем врача, а сама она терзаема недугом. В их солежании с ее стороны не наблюдалось никаких признаков любви, кроме разве что поцелуев, из ее лица можно было вычитать лишь слова «так надо». Нам «надо» это сделать. А почему? Кто поймет женщин? – вспоминалось ему выражение Лауси.

Но очевидно было лишь одно: проморгав левый глаз малыша из-за неведения и халатности, Гест сейчас промаргивал всю его жизнь из-за каких-то двадцати крон.

– Олли мой родной! – слабо слышалось из соседней каюты.

В коридоре между кают спал пес Папа, положив голову на лапы, на морде у него было написано волнение, уши навострены, он был словно отец в коридоре роддома. А кошку по имени Мама они оставили в Прибрежном, чтоб она стерегла кладовую от мышей.

А как же дети в пасторской усадьбе? Он же стоял там в дверях, она передала ему деньги, их пальцы соприкоснулись? Как это вообще передается? С этим… как его… женским соком? (Такое слово он услышал от парней в магазине.) Ах, все эти любовные чувства, помеченные болезнью и смертью? А может, он влюблен? А в кого? В Красу Ангельскую? Во фру Мандаль? Нет, первая из них – игра воображения, а вторая – всего лишь объект поклонения, а если он кого-то и любит, то Ольгейра!

Ах, Олли мой родной, обрети здоровье в болезненном сне!

Постепенно Гест заснул в этой плавучей тюрьме, а снились ему трупы детей – тысячи погибших детей, и он перешагивал через них паучьим шагом в сторону разверстой пасти, мягкой плоти, которая смыкала над ним свои своды и крепко держала его. Венерины мышцы сжимались все сильнее. Он вскочил, весь в поту, и ударился головой о перегородку на акулоловном судне «Слейпнир».

Десять дней они куковали одни посреди Затона словно осужденные души. Лауси напевал римы, Грандвёр ворчала на корме, а Сньоулька ухаживала за Ольгейром. Они сутками не спали или почти не спали. Когда погода была сухая, Гест садился на палубе и следил за прибытием кораблей и движением на берегу. Все суда теперь приплывали с запада и туда же отплывали: восточный путь, как и прежде, был закрыт льдами.

Врач Гвюдмюнд навещал их через день: в перчатках и в тряпице, закрывающей нос и рот, и давал всем капли оптимизма. Малыш уже шел на поправку, сыпь у него исчезла, он начал принимать пищу и пить молоко, которые доктор привозил обитателям корабля в небольшом сундуке. О новых случаях заражения на Косе известно не было: судя по всему, инициатива врача принесла пользу. Зато Сньоулёйг как-то раскисла, болезная, и это было заметно, она засыпала с ребенком на руках, кожа у нее стала бледной, лоб весь в холодном поту. Но о том, чтоб перепоручить мальчика Гесту, не могло быть и речи: ее малыша у нее никому нельзя забирать! Но вот наконец Гвюдмюнд приказал ей лечь в постель, а потом они привели с кормы старуху и велели ей сидеть со Сньоулькой, а ребенка положили к ней на колени. На мальчугана в жару эти холодные объятья действовали освежающе, и он уверенно шел на поправку, хотя по-прежнему спал бóльшую часть суток. Престарелая Грандвёр воздерживалась от упреков, однако не проявляла ни малейшего сочувствия ни к нагулянному ребенку, ни к собственной внучке, борющейся за жизнь. Гест стоял над ними и чувствовал жалость к больной женщине и к самому себе: если она покинет их навсегда – кто тогда позаботится о мальчике?

Удивительно, но вся ее нескладность пропала: сейчас он видел лишь верную зубастую женщину на холодно-мокрой подушке, борющуюся со столетней Смертью, которая навалилась на нее в своем черном клобуке. Порой она отбивалась от нее, маша руками в воздух: это она отталкивает противника от себя, а иногда ей помогала качка, и она изблевывала на соперницу желтую желчь. Тогда ей как будто на время легчало.

В незябкий оттепельный туманный день в начале декабря, когда Гест полулежал, удобно устроившись в бухте каната на палубе вместе с собакой Папой, и вырезал на обпилке доски умерших детей, – из туманной мглы вынырнула лодка. На корме у нее стоял человек в черном, в шляпе и тряпице, закрывающей нос и рот, так что видны были только глаза – глубоко под полями шляпы; из-под одеяния поднялась рука в черной перчатке. Его фигура отражалась в морской глади, и плеск весел далеко разносился в тишине и штиле. Папе гость не понравился, и он разразился лаем. Лай далеко разнесся под туманным сводом. Гребец не был виден за спиной таинственного гостя, но, когда он перестал грести и поднял весла, они стали торчать за спиной того, в маске, словно бесперые одеревеневшие крылья. Это Смерть приплыла?

– Гест, – позвал посетитель. – Гест!

Наш герой поднялся и свесился через борт.

– Да?

– Вы поедете с нами.

– А зачем?

– Еще раз будете посыльным. Еще одно письмо.

– В Оудальсфьорд?

– Вот именно.

– А как же дифтерит? Мне же нельзя никуда, мне нельзя…

– Вы – единственный, кто может туда сходить, – произнес посетитель.

Казалось, его низкий голос отдается эхом в тумане, но это впечатление было обманчивым. Пространство вокруг корабля и лодки было настолько тщательно окутано туманным пухом, что акустика была такова, будто эти суда стояли в четырех стенах, в огромном зале с начищенным до блеска полом.

Гест соскочил по лесенке в каюту и объяснил семье ситуацию, приласкал мальчика, в последний раз мысленно сфотографировал свою Сньоульку на случай, если она уже покинет их, когда он возвратится. Затем задержался, окинул изможденную женщину взглядом и подумал про себя: «Ничего себе, она и с кровати-то встать едва может, а ей, чего доброго, придется отправиться в самый дальний путь, уготованный человеку!» И вдруг, как при вспышке, он увидел конечную точку этого пути – в невероятной дали в потемках мыслей: эта женщина стоит на самом последнем этапе своей жизни, где всем положено оставить тело, – и он увидел, как душа вылетает из своей клетки. Тяжкие взмахи крыльев – и вот замелькали нездешние цвета: белый, черный, рыжий. Из ее груди вылетела утка-мандаринка.

Гест очнулся и взглянул Сньоульке в глаза: два черных закатных солнца.

Потом он вскочил; его перевезли на сушу, как можно дальше от жилья, на глиноземы перед устьем Перстовой реки. Человек в маске вручил ему письмо и котомку с провизией, шапки, варежки и огромную зимнюю куртку из овчины, а кроме того, 50 крон тремя купюрами, а также немного скильдингов на дорогу и на уплату телеграфисту. Гест перепрыгнул через борт, вышел, промочив ноги, на тун в Лощине и зашагал к горам.

Стояла оттепель, и его поход складывался удачно. Он то поднимался из тумана, то вновь опускался в туман, а шел тем же путем, что и в прошлый раз, делал привал, чтоб перекусить, на том же самом месте, но сейчас никого по дороге не встретил. В верховьях Бараньей долины он решил не заглядывать к старику со старухой и успел пройти через хейди до темноты, сочинив пятнадцать разных пьес о том, как придет в жилище Красы Ангельской.

Или на хутор Красы Ангельской ему нельзя? Ему же надо где-то переночевать! Но вдруг болезнь до сих пор гнездится там в каждом углу? Хотя – что мне терять! Я так и так носитель болезни! Но вдруг я притащу домой еще бóльшую заразу? Но ведь виной тому не я, а другие? Это ведь преподобный Ауртни проявил полнейшую безответственность, повторно послав меня во фьорд, где свирепствует дифтерит? И все из-за каких-то неприятностей на любовном фронте у подруги пасторской четы – женщины, которая когда-то была прекраснейшей на земле и по сей час остается красивейшей женщиной фьорда, – но ведь это само по себе не дает ей власти отправлять человека куда попало?