Внешне он соответствовал классическому облику крупного капиталиста (брюхо, шляпа, сигара), а при более тесном знакомстве больше напоминал нетерпеливого директора цирка, который без конца отдает распоряжения, размахивая тростью, и регулярно разражается громким, весьма датским смехом: «Хо, хо, хо! Прежде всего это все должно быть весело!» Этот его взгляд на вещи был абсолютно чужд нашим героям. Исландские предприниматели скорее бы публично сняли штаны, чем позволили бы публике услышать, как они смеются, тем более – над собственными предприятиями. А у Бууса была манера разражаться хохотом рядом с собственной большой шхуной, стоявшей у причала, как будто его задумка – вместе с семьей примчаться в этот северный дикарский фьорд – была одной сплошной шуткой. Хо, хо, хо! Однако, по правде говоря, этот его звонкий смех, похоже, действовал на ход работ как волшебство: Буус мог буквально нахохотать полные трюмы улова. Работать на него было сплошным весельем.

На этой арене как раз директор цирка был самым большим артистом.

Кроме большой шхуны Буус привез для своего циркового номера семью из пяти детей и работников числом десять человек, две великолепные сельделовные лодки с моторами, а также стройматериалы для сельдезасолочных помостов и причала. Тогда же на берег прилетел целый жилой дом, в разобранном виде. К тому же датчанина всегда сопровождали три голокожие свиньи, два письменных стола, одни напольные часы, несколько шляпных коробок, новехонький граммофон – первый, обосновавшийся в этой стране, – внушительный ящик-фотоаппарат на треноге, и вещь, больше всего привлекавшая внимание: четырехколесный автомобиль марки «Бенц» – первый в стране к северу от центрального высокогорья. Речь здесь шла о весьма новой роскошной машине без верха, корпус и шины у него были черны как сажа, рулевая ось в два метра длиной и два ряда сидений: один – для шофера и пассажира, второй – для хозяина и его супруги, и этот второй ряд сидений располагался выше, чем первый.

Итак, копенгагенский купец привез в эти края целую новую цивилизацию, которую обрушил на берег на юго-восточной оконечности Косы. У г-на Бууса были слишком завышенные ожидания в отношении северного фьорда, он не знал, что здесь нет ни электричества, ни телеграфа, ни дорог, ни дистанций и первая улица до сих пор существовала лишь на чертеже у пастора-градоначальника. «Hvad mener du? Ingen vej?»[20] – и потом расхохотался как заяц-весельчак: «Хо, хо, хо!» Но все же он решил сделать пробную поездку на автомобиле и велел шоферу проехать круг для местных зевак.

Это было в солнечный майский вечер, и вокруг стоял громкий собачий лай, когда эта громадина историческим образом стронулась с места и покатилась вниз по каменистому гребню перед причалом Товарищества «Крона» и дальше: на тун купца Антона, и дальше на север по жиротопной поляне, а там обогнула одну хижину, где от машины стали разлетаться во все стороны куры, словно хлопья мыльной пены от плещущегося в ванне ребенка. И дальше датская махина поехала по моховине к северу от кладбища. Овцы, попавшиеся у нее на пути, в испуге ускакали прочь, но затем оглянулись: что это еще за крупный колесный скот? А собаки надрывались в лае, и к ним прибавлялись все новые. Такую громадную зверюгу надо прогнать с туна. И немедленно!

Шоферу явно пришлись не по нутру все эти псы и переполох, который они устроили. Он постоянно оглядывался назад и вниз: они там шины не кусают? И он помчался, сопровождаемый вереницей собак, к Молочному хутору, а там попытался оторваться от своры, сделав резкий разворот, и так ударил по газам, что жители городка разинули рты. Какое же чудо – этот механизм, который в столичных газетах называют «самодвижущейся коляской»! Но дорога была гребенчатая, и, заехав на восток за Туновые озера, шофер обронил фуражку, и одна из собак унесла ее вверх по склону. Датчанину стало не до смеха, и он снова сделал резкий поворот по направлению к Прибрежному и обернулся на сиденье, чтоб взглянуть на бегущих собак, и при этом, насколько можно было видеть, громко выругался. И этот недогляд оказался серьезным: не успел шофер повернуться, как автомобиль уже несся на поросший травою холм впереди. И вот славный «Бенц» в мгновение ока взмыл на его склон. Но едва передние колеса въехали на вершину холма, как автомобиль вдруг встал – и ни с места: ведь это был вовсе не холм, а дом, и «самоходная коляска» застряла на коньке крыши Прибрежного.

Вокруг землянки теперь бегали все собаки городка и изо всех сил лаяли на махину на коньке крыши, словно там приземлился ужасный черночешуйный дракон.

Внутри кровли что-то треснуло, но перекладины выдержали. Сельмина и Лауси выскочили вон из дому, а за ними Ольгейр, а Гест уже стоял вместе с местными острословами на углу у Товарищества «Крона» и любовался первой ездой автомобиля. А сейчас на него обрушились раскаты смеха: машина застряла на его доме. Шофер по-прежнему сидел на своем месте и пытался, как только мог, переключать различные скорости, сдавать назад – но безрезультатно. В конце концов он отчаялся, выбрался из автомобиля, а затем слез с дома. А машина осталась на крыше землянки, словно уличная инсталляция из другой эпохи.

Так она там и продолжала стоять. В последующие дни светило солнце, и Буус спешил возвести дом для своей семьи, хо, хо, а машину снять можно и потом. Зато Лауси был недоволен, что над его головой громоздится такой груз, и Гест вынужден был признать, что ему не очень сладко спится под «драконом» на кровле. А вот маленькому Ольгейру это чудо на колесах очень даже понравилось, и он регулярно кричал, задирая голову вверх, к машине: «Брр! Брр!» Все дети с Косы были также в восторге, и мальчики и девочки порой целыми днями проводили за рулем на крыше лачужки и играли, будто едут по своду небесному далеко-далеко – аж в сам Китай к императору. Но однажды вечером в игру включились остряки. Главные шутники-заводилы Ханс с Бальдвином привели целую толпу подкупленных мальчишек к Прибрежному и велели им выманить Лауси из дому: погрязшего в строках в одних портках. Затем они занесли его на крышу и засунули в автомобиль, прямо на шоферское место. И старец сидел там и не мог вылезти, а мальчишки с Косы кричали «ура». В инсталляцию был добавлен последний штрих.

Гест услышал эти крики, долетавшие до самой Сугробнокосской впадины, где у него было тайное свидание с возлюбленной. Но ему нельзя было немедленно спуститься – тогда он оказался бы у всех на виду. Обычно они возвращались со склона тайком, каждый своей дорогой, далеко за полночь, когда жители Косы уже смежили веки. Хотя, конечно, полностью скрыть такие встречи в таком маленьком городке было невозможно, и уже тут и там начали перешептываться о фру Мандаль и пареньке из Прибрежного. «Она же, вроде, еще за норвежцем?» – «Ну, когда капитан к лету вернется, он уж ему задаст!» – «Она себе неровню нашла!» – «И как только пастор терпит такой разврат у себя под самым носом?»

Когда Гест наконец спустился с горы, он услышал, что старик начал распевать римы над землей и морем. Вот он – человек девятнадцатого века – сидел в этом новом чуде техники и пел «Римы Брюхожителя» семнадцатого века:

Наконец зарядили дожди, и тогда объявились двое датчан-подручных, принесли парус, велик и бел весьма, накинули на автомобиль на крыше и пришпилили к земле: и сейчас хутор Прибрежный стал похож на надутый шатер скрэлингов[21]. Гест стоял поодаль и качал головой: ну сколько можно насмехаться?

В конце концов он набрался мужества пожаловаться датчанину-предпринимателю. Этого котелконосца он застал близ угла его собственного, недавно выстроенного дома: он взмахами трости командовал работой плотников на верхнем этаже, вынимая свою сигару изо рта, когда ему требовалось кричать. Гест кое-как продрался сквозь незамысловатые датские фразы: мол, мы не можем жить с автомобилем над головой! В качестве ответа г-н Буус пригласил паренька позировать на фотографии. Об этом явлении Гест слышал: датчанин применял его в качестве способа умаслить народ и вплясаться в местное общество.