В начале он просто боготворил эту ее страсть – а сейчас, к своему удивлению, начал испытывать к ней отвращение. Все эти виляния задом, плескания грудями, все эти лоном пахнущие, соками истекающие сладострастные пляски, все, чего он так желал в свои тысячи одиноких ночей, все это роскошество, о котором когда-то грезил бедняк-лачужник, – все это сейчас стало для него затянувшейся бессодержательной игрой. Он-то думал – это любовь, да и сама любовь, видимо, думала, что это и есть она, а сейчас оба поняли, что это не более чем плотью потрясающая суетность. Он почитал ее издалека, словно земную богиню любви, прекраснейшую женщину во всем фьорде. Он желал ее, потому что на общественной лестнице она стояла выше него. Так далеко, что не дотянуться. Но он ее и не любил – он лишь хотел ее любить, и хуже того: хотел, чтоб ему позволили ее любить! И вот – все это он получил, совершенно неожиданно и, скорее всего, по какому-то недоразумению (она приняла его, как принимают лекарство от любовной тоски?) – и сейчас ему предстояло расхлебывать эту сладостно-горькую кашу.

Когда случается самое лучшее – это хуже всего.

Сейчас ему стало ясно, что все это – просто-напросто половая жизнь, черт бы ее побрал. Стократный разврат треклятый. Но все-таки… Он не мог даже понять, как мог пресытиться плотскими наслаждениями, и уж тем более – как они могли ему опротиветь.

Она почувствовала, что упускает его, и это застало ее врасплох. Она считала, что в один прекрасный день сама бросит его после короткого страстного романа, а со временем объявится другой капитан, другое значительное лицо, важная персона, а до тех пор у нее будет этот пригожий бедняк, паренек, юный конфирмант на ее собственной свадьбе. Он, конечно, и верный, и способный, и надежды подает – но она не могла прогуливаться с ним по овечьим тропкам городка, ни в коем случае – учитывая, как он одет, у него даже брюк не было, только такие вот портки, он ей не ровня, преподобный Ауртни и слышать о таком не захочет, тем более что она состоит в браке в Норвегии. И почему это он не моется? Он сам говорит, что моется два раза в год. То есть всего в жизни он принимал ванну тридцать восемь раз.

Постепенно они сравнялись, она перестала думать о том, что у них разный возраст, а разница в имущественном положении оказалась отброшена вместе с его одеждой, хотя запах никуда и не делся. Правда, последний ей не особо мешал, потому что свидания нашей пары обычно проходили вне дома. Ее ночи с ним были более страстными, чем с другими, разговоры – более задушевными, а еще они оба были одной национальности (правда, у Сусанны был отец датчанин). Она начала залучать его в свою собственность, первым шагом было – пригласить его к себе, но случай все никак не подворачивался, только сейчас представился – а сейчас, видимо, оказалось уже поздно. Его мысли были уже не с ней. Тело еще оставалось – да только нет ничего мучительнее, чем когда сердце бьется без сердечности.

Она исполнила все его мечты – их у него больше не было. Счастье – зверь загадочный: оно долго живет при голоде, становится сильнее от бескормицы, расцветает от крохотной подачки – но, если дать ему насытиться вдоволь, оно чахнет и умирает. Им оставалось пройти вместе последние метры, и она это понимала, но все же не знала других способов, чем заходить все дальше в плотских утехах, выколдовывать новые способы, скрести по сусекам опустевшего чертога любви, выкапывать последние крохотки в надежде вновь заполучить его. Отчаяние – яд для всякой любви.

По окончании совокуплений он молча лежал, полностью одетый и слегка вспотевший, и пристально смотрел на серо-голубую деревянную стену, точно ждал предлога, чтоб уйти, какого-нибудь шума внизу. Она гладила его по волосам, уху, и во всех ее движениях чувствовалась неуверенность, его это раздражало.

– Работницам еще не пора возвращаться? – наконец спросил он.

– Ах, да даже если они тебя и увидят – мне плевать.

Он резко вскочил и посмотрел на нее с сожалением (еще один яд) и поднял брови, словно разводные мосты любви, и между ними проплыл корабль – из этого узкого канала на простор моря.

Он простился с нею у черного хода, поспешно, словно уходя от опасности, завернул к переднему фасаду дома – и кто же там стоял на крыльце? Не кто иная, как Бирте! Следующая. Как будто она взяла номерок в очереди и ждала его – такая спокойная и датская.

– А пастора нет дома, он в Фагюрэйри уехал. Вы с ним поговорить пришли?

– Нет, письмо принесла от отца, – и она показала ему конверт, запечатанный.

– Я могу взять его у вас и положить к нему на стол, – сказал он, решительно и бодро, на датском языке, который на самом деле был не настолько безупречен, как передано здесь.

– А вы с ним знакомы? То есть вы здесь работаете?

– Я его отлично знаю. И да, иногда я на него работаю, – ответил Гест; ему самому показалось, что он как-то глупо зазнается; а имел он в виду свои походы в Оудальсфьорд минувшей осенью.

Он принял конверт из ее ладоней, попросил ее быть любезной и обождать минуточку, поспешил с письмом за угол, зашел в дом с черного хода, осмотрелся, прислушался, но Сусанны не обнаружил, так что прошмыгнул по коридору в кабинет пастора, положил конверт на письменный стол, притворился, что не слышит, как наверху зовут, и вскоре вышел. Девушка по-прежнему стояла на крыльце и улыбалась ему.

Она была просто очаровательна. Самые нежные щеки к северу от Каттегата, самые весенние губы, что ему доводилось видеть, взгляд такой, каким он представлял себе академическое застолье в солнечном саду в датской столице: поднятые пивные бокалы и блещущие умом беседы! Когда он заглянул уже в оба ее глаза сразу, в его собственных окнах зажглись огоньки смеха. Она была его ровесницей, чуть ниже ростом, а нижняя часть широкая, словно под пальто ее буквально распирало здоровьем. Бирте.

Они сошли вместе с крыльца Возвышенного и пошли дальше по дорожке прочь от усадьбы. Увлекшись разговорами, они не услышали ни крика в доме позади себя, ни грома, какой бывает, когда разбивается сердце. Этот звук был очень низким и тяжелым, будто при этом что-то опрокинулось.

Тропинка тянулась вдоль Болванского ручья, и не успели они спуститься со склона, как из-за ручейка им помахал пожилой господин. Приблизившись, Гест увидел, что это Кристмюнд из Лощины: сейчас старик сгорбился и ходил с палочкой. Гест знаком дал ему понять, что сейчас не может с ним разговаривать, ему, мол, надо проводить эту изысканную даму домой, он же, мол, видит, какое у нее роскошное пальто. Но тогда старик просто крикнул:

– Посмотри на меня! Помнишь, о чем мы договаривались?

– А?

Из-за ветра с моря слова старика были плохо слышны.

– Посмотри на меня! Помнишь, о чем мы договаривались?

– А? Да я это сделал!

Бирте взглянула на Геста и спросила, кто этот человек.

– Кристмюнд из Лощины. Крупный фермер из нашего фьорда.

Они продолжили свой путь и прошли мимо Хреппоправительского дома. Хавстейн, как обычно, стоял на крыльце и курил. Солнце сверкало на его лысине, а ветер моментально пожирал весь дым. Гест поднял руку и беззвучно кивнул. Его спутница спросила, кто это был.

– Хреппоправитель. Начальник порта. Блюститель порядка.

– Вы здесь всех знаете, – на нее это произвело впечатление, и она заглянула ему в глаза, пока они шли дальше, и между ними по-прежнему вспыхивали искорки смеха. Это смех ее папаши так вспыхнул у него перед глазами? На старой каменной кладке у родника на хреппоправительском туне, как и прежде, лежал Морекамень, этот булыжный хёвдинг, поплававший по семи морям вокруг света, – и ярко искрился под лучами солнца. В Затоне стояло пятнадцать больших судов, а мелких лодок – чуть меньше, и все они смотрели точно к югу от своих натянутых якорных канатов. Это был один из редких в Сеглоу дней, когда дул морской бриз.

И тут Гест углядел, как у моря между причалами – Новым и Копповым – двигалась шляпа-котелок – единственный котелок в этих местах. Гест не устоял и ловко убедил датчанку Бирте, что Болванский ручей лучше переходить по доске близ взморья, мол, здесь мостки более хлипкие, полы ее пальто запачкаются в этой грязище, ведь в этом месте в ручей сбрасывают нечистоты людей и скота. Так ему удалось попасться на глаза отцу своих детских лет с дочерью датского купца под ручку: да, пусть шляпы-котелка у него и нет, зато собственный котелок хорошо варит! Коротышка Копп встретил их, заложив руки за спину, подобно английскому джентльмену, судя по всему, он был погружен в тяжкие раздумья, смотрел вниз, так что его глаза прятались за полями шляпы. Но Гест поздоровался с ним громким и звонким голосом, чем заставил купца поднять взгляд и увидеть их – датско-исландскую пару. Купец поднял голову, и его подбородки легонько задрожали, а пуговичный нос побелел на фоне винной красноты лица, когда он, будто по привычке, наморщил его. И хотя на приветствие он не ответил (ведь он тотчас отвел взгляд, увидев, кто с ним здоровается), все равно цель Геста была достигнута!