– Свое несчастье не продают.

Тут Гест прикусил язык.

– Как, по-твоему, Гест, родной, что станет с человеком, который так поступит?

– Не знаю.

– По-твоему, будет ему в жизни удача?

– Не знаю.

– Деньги – это одно, а судьба – другое. И между первым и вторым купля-продажа не складывается.

– Слышать не хочу это нытье про судьбу, это все какие-то суеверия проклятые, из старины.

Лауси закрыл глаза при ругательствах и спокойно ответил:

– Ну-ну.

– Они нам за землю дают десять тысяч крон. Десять тысяч!

Лицо у юноши раскраснелось, но старик продолжал сидеть на своем, бледный и седой. Какая древность, какая отсталость!

– Я, конечно, не привык цитировать Бублию, священное плясание христиан[31], но, наверно, сейчас это как раз будет кстати, тем более что у этого Матфея, болезного, стиль был, в общем, неплохой. Он рассказывает там одну историю, как дьявол затащил Иисуса на гору, – правда, на той горе лавин не было, – и сказал ему, ну, ты помнишь… да-да, он ему показал весь мир, а потом и говорит: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне». А что ему на это ответил Спаситель?

Гест вылетел из дома, плюясь и изрыгая проклятия, походил взад-вперед перед этим бугорком, а затем быстрым шагом направился на берег, где бил себя в грудь и сек море: этот чертов старик совсем недоумок, что ли, – что с ним не так? Да еще с такой обескровленностью и таким ледяным спокойствием мямлит что-то про Христа этого дурацкого! Он от своих книжонок там совсем одурел, а последнюю крупицу мозгов у него, поди, лавиной унесло! Ведь Гест совсем позабыл, что и сам он застрял в снежном плену на целых десять часов, между тем и этим светом, и уже почти простился с жизнью, когда единственный глазик, блеснувший в сугробе, вновь вдохнул в него надежду. И тут он разрыдался – прямо перед морем во фьорде, дарившим ему интересные передачи по моревизору – одинокий Гест на берегу. Кто такой этот безмозглый старик, чтоб читать ему нотации насчет катастроф, жертв и разрушений, – ведь сам наш герой потерял целую Хельгу, свою любовь – девчушку, которая любила его безусловно и безгранично – а он об этом и не знал, пока она не погибла. Он тоже терял, утрачивал, страдал и плакал. И до сих пор плачет. Неужели он не вправе обратить свою боль в деньги, пустить в оборот свой кошмар ради надежд на лучшее, ради светлого будущего? Так нечестно! Так неправильно! Это же были ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ КРОН! Деньги – это не просто деньги. Это жизнь, правда и грядущее. Гест закричал – и крик разнесся над фьордом, он возопил устью фьорда, этому своему приятелю, со всей мощью, одно утробное неистовое: «БРА-А-А!»

А затем сник и зарыдал.

Дождливый вечер в середине июля. Стук капель по железным крышам и быстрые ручьи во дворах. Метельчатые травы склоняют головы, летняя светлота свисает с них в виде хрустально-серых капель, а сочно-зеленые мелкие травинки все мокрехоньки. Датские свиньи у дома Бууса стоят, понурившись, словно кони на выпасе, и кое-кто из жителей городка уже прогулялся к их загону, чтоб посмотреть, как дождевые капли скатываются по их бесшерстности. А в распахнутом сарае из-под мощного брезентового чехла виднеются шины автомобиля.

Низко ползущие тучи отрезали у гор половину высоты, а во фьорд приплыл почти весь норвежский флот. В Затоне дремали добрые две сотни килей – натянутые луки в ожидании битвы.

У дверей хлева в Возвышенном стояли коровы, вперив взгляд в собственный навоз, а в доме Вигдис уселась с мужем в лучшей гостиной, но в этот раз у нее на коленях не было рукоделия. Он сидел в своем уголке с номером «Северной Исландии» – этим мощным рупором жителей Косы и их завистников, где порой публиковали сегюльфьордские новости, если они были достаточно скверными. Пастор опустил газету, услышав серьезный тон в голосе жены:

– Насчет нее… насчет Сусанны… Прямо даже не знаю, как это сказать…

– Она не чересчур залежалась в постели?

– Ауртни, это… Ты, наверно, не понимаешь… я хочу сказать… я же тебе не рассказывала, что с ней случилось.

– Разве?

– Нет, я…

Пауза.

– А что с ней случилось?

– Ей было нанесено оскорбление.

– Оскорбление?

– Да, она пала жертвой недостойного поведения.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ее обидели, опозорили.

– Кто?

– Этот… здешний Магнус.

– Магнус подручный? Магнус Пустолодочный? Наш Магнус?

– Да.

– Не верю! Поверить не могу!

– Придется поверить. Мы должны ей верить.

– И… опозорил? Каким образом?

– Ну, ты же понимаешь, что значит позор, бесчестье. В древних законах это называется: осуществить над женщиной свою волю.

– Нет, не понимаю.

– Он над ней надругался.

Реакция пастора была весьма бурной: он отшвырнул газету, вскочил с кресла и стал ходить взад-вперед по комнате.

– Вигдис, ради бога, что ты городишь. Попридержи язык! Я не собираюсь выслушивать…

– Прости, но это она сама сказала.

– Боже мой – да чтобы Магнус… чтобы мой Магнус… Я…

– Это случилось, пока мы были в отъезде. Она оставалась здесь одна с девушками, с Сиггой и Эльсой. Она упала с лестницы и потеряла сознание, а он отнес ее к себе в дом.

– Но Вигдис, ради бога! Быть того не может, мой Магнус ни за что бы не… прости, конечно, но я даже представить такое не могу, прошу тебя, не упоминай больше об этом, это же стыд чудовищный. Нам негоже обсуждать такое, тем более здесь… в пасторской резиденции.

Засим последовало молчание. Напольные часы тикали, а пастор расхаживал по комнате, половицы поскрыпывали, а мадама Вигдис сидела молча, уставившись себе в ладони, и обдумывала следующий шаг. Все пошло хуже, чем она представляла себе. Она в течение двух недель готовила этот разговор. Как облечь отвращение в слова? Преподобный Ауртни взялся обеими руками за спинку стула перед столом, повесил голову, вздохнул. Затем поднял голову и посмотрел в глаза жене. Она решила воспользоваться моментом:

– Надо велеть ему уйти.

– Кому? Магнусу? Да ни за что!

– Ауртни!..

– Да как она вообще смеет напраслину возводить на такого положительного человека! Ты хоть сама в это не веришь?

Его речь стала торопливой, при каждом слове усы подрагивали, капля слюны брызнула через весь стол к Вигдис, сидящей в плюшевом кресле в своем рукодельном углу.

– Не знаю. Но я думаю, что…

Закончить не успела: он подхватил, улучив момент:

– Вот видишь: ты и сама в это не веришь!

– Чтоб мне не верить Сусанне! Мы с ней двадцать лет дружим!

– Ты же видишь, что она намутила! Все эти похождения с норвежцем, а потом она еще с этим парнишкой из Прибрежного шлялась, а ведь замужняя женщина!

– Из Прибрежного? О чем это ты?

– Ну, с этим Гестом, который при обвале спасся, который для нее прошлой осенью телеграммы носил, помнишь ведь, как она себя тогда вела. А он… сам-то по себе он ничего парень… но он просто бедняк с Косы, он ей не ровня, вот что у этой женщины вообще в голове?

– Гест? С ней?

– Да об этом полгорода знает, они тайком шастали на свидания по всему фьорду.

– Вот это новости! Не верю я этому!

– Не веришь? А почему эти, из Прибрежного, к нам в гости пришли на Рождество? Ты же помнишь, как она об этом упрашивала? Уж эта семейка – прямо-таки образец изящных манер: если мне не изменяет память, их девчонка у нас свечку целиком сжевала!

– Это была просто благодарность за то, что он носил все эти письма, он ведь в одном таком походе едва не погиб. К тому же у них совсем ничего не было, да еще у них женщина умерла, ну, та, зубастая, от дифтерита.

– Это же детская болезнь! А она была уже вовсю взрослой.

– Гвюдмюнд, врач, говорил, что от этого и взрослые умирают, если им случится заболеть. Это было, конечно… а еще они в карантине сидели… и все из-за того, что он носил эти письма для Сусанны, она хотела им за это отплатить добром, дать им хорошо встретить Рождество.