Гест по-прежнему стоял на площадке у дома Бууса, совершенно дез-ориентированный, с тысячей новых видений будущего в голове. Очнулся он лишь тогда, когда сам Сёдаль окликнул его из угла своего сарая, стоявшего чуть дальше на Косе, и движением трости подозвал к себе. А наш герой и не знал, что селедочный магнат уже здесь: тот обычно приезжал лишь в начале июля.

Гест подскочил к нему, терзаясь муками совести: он целых два часа прогуливал работу и ждал, что сейчас его будут ругать. Но усач-селедочник велел ему следовать за собой и направился к своему причалу: брюхо обтянуто жилетом, и с него свисает цепочка от часов. На площадке перед его сараем группа бондарей-норвежцев сколачивала бочки. Бочки были новомодные: больше, чем те, что были в ходу раньше, трехобручевые. На их работу было любо-дорого смотреть, и Гест не мог понять, как у них получается добиться, чтоб доски стояли вертикально кругом, а потом опоясывались обручами, так же, как сами доски, происходившими из леса. (Железные обручи появились позднее.) Результат трудов возвышался за спиной у бондарей в виде немаленького штабеля – Гесту казалось, что в нем будет бочек сто. Сколько такая бочка будет весить, когда заполнится селедкой?

– No, omtrent 180 kilo, tenkjer eg[25].

Ничего себе!

– Og no får oss snart ein tønnefabrikk her i Seglafjorden[26], – сказал бондарь на своем западнонорвежском наречии и высморкался в затабаченный платок.

– Ух ты! А когда ее построят?

– Tja, det kjem an på sildа[27].

Это был обычный ответ норвежцев обо всех здешних делах. Сколько вы здесь пробудете? Ну, зависит от селедки. Когда они поженятся? Смотря по тому, как выйдет с селедкой. Когда Исландия получит автономию? Ну, смотря как там насчет селедки.

А сейчас селедочник сменил роль и сам забросал местного паренька вопросами: когда здесь будет телефон, когда электричество, а когда водопровод. Гест собрался было ответить в том же стиле, на исландско-норвежском: «Det kommer an på silda», но так было нельзя, так как на самом деле все зависело от согласия завистников-консерваторов, не желавших пропускать этот новый фьорд чересчур далеко в будущее. Он объяснил, что пастор, преподобный Ауртни, неутомимый местный лидер, в данный момент работает над решением всех этих вопросов, договаривается в Фагюрэйри с сислюманном, правлением сислы и депутатами.

– No som dansken er komen, må oss få ein telefon![28] – ответил Сёдаль, наполняя свои усы протабаченным смехом, выфыркивая носом целую поэму.

Они направились на причал – личный причал Сёдаля. У его конца стояло великолепнейшее пассажирское судно: корпус покрашен в черный цвет, блестящие мачты и реи красивого желто-красного оттенка, а поручни белые. Сквозь беспарусные мачты, реи и тросы просматривались злосчастные склоны горы под Вредоносной впадиной, былые родные пенаты, земля Нижнего Обвала. Гесту всегда было неприятно смотреть на эти места, а чем дальше они шли вперед по причалу, тем сильнее приближалось прошлое. Вон там – да-да, именно там! – он лежал в лавинном сугробе, полностью закоченевший, целых десять часов вместе с маленьким Ольгейром. Как хорошо, что сейчас здесь стоит этот корабль – между ним-тогдашним и ним-теперешним. Прибежали две собаки и обогнали их, нюхая края причала. Наша двоица прошла мимо двоих рабочих в нанковой одежде и деревянных башмаках, сгорбившихся над сломанной подъемной сеткой.

В месте засолки атмосфера всегда была веселая – тем более в начале лета, когда все ждут селедку, а она, словно избалованная вниманием дама большого света, изводит всех ожиданием и появляется только к середине июля. Люди неторопливо проверяют снаряжение, инструменты, медленно, но верно подготавливаются к предстоящему безумному авралу, словно в более позднюю эпоху – менеджеры гастролирующей рок-группы, уверенно и слаженно воздвигающие в сотый раз одну и ту же большую сцену, своим абсолютным спокойствием являющие контраст с неистовой толпой, которая скоро заполонит поле. Это время всегда полно очарования, считал Гест. Но куда же ведет его Сёдаль?

А Сёдаль без слов провел его по сходням на черный корабль, в кормовые каюты. Здесь все сияло чистотой: новехонькое, отдраенное. Беспорядка не было и следа. Лестница в капитанскую каюту пахла лаком. Сёдаль дал знать, что пришел, толкнул дверцу, перешагнул через высокий, по колено, порог. Гест последовал за ним и услышал, как сельдепромышленник здоровается по-норвежски с двумя человеками, слов он не понял, но потом Сёдаль обратил внимание своих собеседников на исландского хибарочника, который был так обласкан вниманием женщин, даром что портки у него были самые хлевные.

Норвежцы представились: Оскар и Гуннар Эвигер, из городка Эггесбё, на острове Бергсёй, который лишь знатокам под силу отыскать в сумятице островов, лежащих в хлебове фьорда к югу от Олесунна. Люди они были молодые, лет около тридцати, во всех отношениях симпатичные и сильные. Они были одеты и держали себя так, словно привыкли трудиться на палубе, их облик говорил об ответственности, целеустремленности и честности. Они сидели вместе на лавке за капитанским столом, а между ними был расстелен план местности. Таких людей Гест раньше никогда не видел. Он ощущал, будто его, такого недостойного, привели пред лицо двоих темноволосых грезных богов. Их лица были белы настолько же, насколько волосы и усы черны. Четыре ясно очерченные брови, а под ними четыре пылающе-карих глаза. В их присутствии Гест почувствовал себя еще более жалким рабом-лачужником, чем был на самом деле. Почему же они захотели с ним поговорить?

– Значит, вы – господин Элисон? – спросил брат, сидевший ближе к дверям, и протянул руку. Откуда он знает его имя?

– Да, Гест Элисон, – подтвердил Гест, поприветствовав его, а затем и второго брата, а затем, послушавшись его жеста, сел за стол напротив них, словно пастух – за стол правительства.

Сёдаль ограничился тем, что привалился к косяку открытой двери. По кораблю бродил легкий ветерок, и порой доски приятно поскрипывали.

Ближе к дверям сидел Гуннар. Он был явно старшим и говорил от лица обоих, его речь была медленной и взвешенной, он то выворачивал руки ладонями наружу, то соединял кончики пальцев; он говорил словно глава государства, голос у него был красивый, и норвежский язык, на котором он изъяснялся, – тоже. Оскар молчал; лицо у него было чуть более худое, и усы не такие ухоженные, – и все же Гест не мог отделаться от мысли, что как раз он умнее: в его глазах сверкали какие-то дворцы грядущего. Паренек в шерстяном свитере слушал Гуннара в капитанском кителе:

– Мы прибыли сюда с целью воздвигнуть здесь центр засолки сельди, а точнее, селедочную фабрику, и рассматриваем различные возможности. Планы у нас более масштабные, чем у других, мы мыслим в долгосрочной перспективе, и мы верим в это место, в Сегюльфьорд, который, как продемонстрировали предыдущие летние сезоны, лучше всего подходит для переработки сельди, а лов селедки в ваших северных водах… да, как раз в точности, как пишут у нас в газетах: «fiskernes Eldorado[29]» или «северное Эльдорадо».

Эльдорадо? А что это такое? Гест бросил быстрый взгляд на Сёдаля, который не повел даже бровями, возвышающимися над усами.

– Но что сейчас занимает наши умы, господин Элисон, так это поиск земельного участка для будущей фабрики, которая, как я уже говорил, планируется обширнее, чем уже существующие здесь здания, как, например, великолепная селедочная база Сёдаля. Впрочем, он намеревается вскорости ее расширить. Ожидается постройка бондарной фабрики.

Тут Гуннар посмотрел на своего старшего коллегу, как бы убеждая его в том, что здесь на него смотрят отнюдь не свысока.