– Что это были за женщины?

Тут требовалось срочно вызвать слезы. Пастору Ауртни это удалось, и он заверил, глядя полными влаги глазами:

– Никто. Вигдис, клянусь, никто. Ни одна женщина. Никто, кроме тебя, Вигдис. Я тебе ни с кем не изменял, только с ней… с бутылкой.

Затем он обнял ее за плечи и держал так некоторое время (пока пароход рассекал носом мелкие волны Эйрарфьорда между Хнисей и Лодочным берегом), и мало-помалу усиливал хватку, ведь ему надо было удержать их брак от распада:

– Верь мне, Вигдис. Ты должна мне поверить. И, если, конечно, можешь – прости!

По прибытии домой оба супруга были крайне утомлены. Дети носились по всем лестницам и резвились в столовой, но все же во всем ощущалась тьма над водами, даже в каждой ножке стула была вытесана печаль. И это в самый разгар лета!

Сусанна лежала в своих сердечных ранах на верхнем этаже, и над ней дежурили работницы, словно над умирающей царицей, и, когда хозяйка дома спросила, что стряслось, их лица приняли наиблагочестивейшее выражение. Ох, да просто ужас, что произошло! Она упала с лестницы, и, когда они нашли ее, она была без сознания. Магнус двое суток ухаживал за ней в своем Лимбе и делал все, что было в его силах, да благословит Господь этого доброго человека, а Стейнхетта, душенька, над ней сидела и днем, и ночью, но все впустую: возвратившись оттуда, Сусанна стала даже слабее, чем была до того. И сейчас она уже целую неделю так лежит, ее почти невозможно накормить или напоить, она еле-еле посасывает воду через тряпицу и нет-нет да и съедает ложечку хлебного мякиша, размоченного в рыбьем жире. Просто ужасное несчастье!

Вигдис отворила дверь и бесшумно вошла к подруге. В окне стояла северная ночная светлота: прихотливая картина из облаков была заключена в рамку гор по обеим сторонам фьорда, а под ними тихо плескалось море. Сусанна казалась спящей – но вот, когда мадама села на скрипучий стул у ночного столика, больная открыла глаза, устремила пустой взгляд на потолок и лежала так долго, не глядя в глаза Вигдис, даже когда та взяла ее за руку. На ее груди покоилось мокрое от слизи чудище, черное, но покрытое инеисто-белыми волосками. Оно было таким огромным и тяжелым, что Сусанна едва дышала. Говорить она не могла – и никогда не стала бы говорить, ведь как облечь такое в слова? На чудовище лежали две любви с переломанными крыльями.

– Что ее гнетет? – спросил пастор, когда мадама наконец спустилась, с весьма трагическим выражением лица.

Она бросила на него тяжелый взгляд и ушла дальше по коридору, в сторону кухни – только каблуки гулко застучали по половицам.

– Снова сердечный недуг? – продолжил он расспросы.

Она ответила ему тем, что остановилась посреди коридора, нагнула голову и на миг застыла в такой позе. Он посмотрел на ее фигуру со спины, на красиво расшитую шаль – розовое и зеленое по черному фону – узор образовывал букву «V» у нее на спине над длинной черной юбкой. Она не повернулась лицом, лишь явила ему свой безмолвный профиль, а затем продолжила свое шествие и скрылась в кухне, стуча каблуками.

Преподобный Ауртни скрылся в своем кабинете, заваленном бумагами, документами, географическими картами, подошел к окну, засунул руки в карманы и стал пыхтеть в усы. Погружаться в жизнь этих женщин слишком глубоко не стоит.

Через Косу пробегал луч солнца, и ее середина сияла – как раз до сих пор почти не заселенная часть. Кроме церкви, красующейся в ее центре, там стояло лишь несколько хижин, напоминающих зеленоватые прыщики на лице этой земли, а кроме них еще продолговатый выпуклый шрам: Старый хутор. А позади него – школа для детей, симпатичное некрашеное деревянное здание об одном этаже. Блики играли на водах Болванского ручья и двух озер близ хутора Прибрежного. Большинство домов размещалось в юго-восточной части Косы, перед Мадаминым домом. Там возвышался склад Товарищества «Крона» и «Трюм» – дом купца Тони, сооруженный из корабельной древесины, выкинутой морем, и Норвежский дом, и другой новый дом, который сообща воздвигли селедочные магнаты для сотрудников и совместного времяпрепровождения, – дом, которому их тоска по родине подсказала имя: «Хаугесунн». Однако острословы тотчас перенесли это название на проход между этими домами, да еще и переделали в «Хавку сунь», так как это место привлекало любителей «хавать» крепкие напитки. А к северу от него разместилась новая база Бууса: два сарая и жилой дом. А еще севернее раскинулась обширная деревянная держава Сёдаля: жилой дом, сараи, причал – к последнему можно было провести линию на восток прямо от того места, где стоял пастор. И воображению того по-прежнему рисовалась первая – главная – улица городка, простершаяся прямо от него и до того конца причала, где сейчас был пришвартован роскошный корабль братьев Эвигеров.

А за кораблем, на склоне горы по ту сторону фьорда, дремала земля, принадлежавшая Нижнему Обвалу, которая, как слышал пастор, сейчас вдруг стала для всех привлекательной, каким бы удивительным это ни казалось.

Вдоль Косы можно было насчитать девять причалов разной длины. В юго-западном углу, ближе всего к Возвышенному, в Затон косо выходил Коппов причал, затем – недавно усовершенствованный Новый причал (он теперь стал длиннее и шире), затем – причал Товарищества «Крона», затем – недавно построенный причал шведа Хедина и, наконец, Норвежский причал, косо выходящий из Угла Косы. А к северу от него, на восточном краю Косы, притулился заброшенный причал-коротышка, который два года назад построил один норвежец, потом отбывший в родные пенаты. Затем, к северу от этих развалин, шли причалы Бууса и Сёдаля и, наконец, непривлекательный причал Руне Ветлесена – сооружение, до сих пор раздражавшее людей до глубины души.

Преподобный все еще стоял у окна и теперь блуждал взглядом по северному берегу Косы. Там было несколько бесскотинных хуторов – в основном бедняцких лачуг, и Прибрежный – дерновый домик, выглядевший чуть более солидно, особенно после того, как его заново отстроили датчане. Говорили, что внутри там теперь все отделано новой древесиной, везде дощатые переборки от пола до потолка, и даже над спальным местом в глубине – две новехонькие книжные полки. И – да-да вот именно – недалеко от Прибрежного, но чуть вглубь Косы, был еще Старый хутор, резко выбивавшийся из упорядоченной разлинованности, царившей в голове у пастора. Мысль об этой древней бадстове, когда-то давшей кров его родне, наполняла пастора одновременно печалью и виной. Он забрал оттуда лучших работников и устроил их в подвале Возвышенного, – а остальных оставил на старом месте. Постепенно в Старый хутор наползло побродяг и всякого народу, не находившего пристанища: например, двое престарелых пророков сейчас лежали там, прикованные к постелям, а вокруг них кипела такая жизнь, какую он был даже не в силах описать. Когда он заглядывал туда в последний раз, то набрел на протухшую парочку на ближайшей ко входу кровати, тотчас развернулся в дверях и ушел. Больше всего пастору Ауртни хотелось очистить страну от этих проклятых землянок, ведь просто невероятно, что этот народ вообще добрался до порога нового столетия более-менее душевно здоровым, хотя тысячу лет спал в одну кучу, по-содомски.

Он отвернулся от окна и склонился над работой – бумагами с параметрами земельных участков и чертежами с границами владений: оптимистичные господа могли заглянуть в любой момент.

Во фьорд как раз прибыли трое новых «спекулянтов» – и само это слово было в языке новым, а пришло из датского и использовалось либо в отношении предприимчивых людей, с уверенностью смотрящих в будущее (еще одно новое сказочное слово в стране, где веками никакой предприимчивости не наблюдалось), которые наконец нашли своим масштабным идеям достойное применение, – но также и в отношении рисковых стяжателей: хладнокровных типов, которые первыми чуют, где пахнет наживой, и даже беду расценивают как возможность нагреть руки, людей, которые продают и покупают вещи, оставшиеся после кораблекрушений, быстро пронюхивают, где чей-нибудь дом идет с молотка, с радостью устраивают баталии в банках: сегодня им платят – завтра они плачут.