В черный октябрьский день фигура в черных одеяниях сошла на берег каботажного парохода «Веста», спросила у местных дорогу, а потом прохожие видели, как она поднялась к самому Возвышенному без всякого багажа: пальто с капюшоном да юбка до земли. Косые струи проливного дождя пересекали ее путь.

Вигдис дома не было; гостью встретила Лотта, напоила ее горячим шоколадом и показала детей; пришедшая кисло улыбнулась. Ее проводили в комнату для гостей. Там она весь день простояла у окна, а потом всю неделю пролежала в постели. Это Сусанна вернулась из Норвегии домой.

Все изменилось. И она стала не такой, как прежде, и город, и Вигдис, а также и Ауртни, малютка Кристин, Магнус Пустолодочный… Веселая теснота Мадамина дома сменилась огромным роскошным Возвышенным. Но, судя по всему, эти новые квадратные метры лишь способствовали отдалению между супругами, и хотя их и заполнили работниками и слугами, там все было слишком чопорно, а гостиные слишком изысканны, чтоб их обитатели могли вообще помыслить о смехе. Исландцы начали узнавать, как обилие деревянной отделки душит радость. Лишь дети, особенно младшие, еще были в силах вызвать у всех на устах улыбку, ну, еще, наверно, очаровательная рассеянность их няньки Лотты, которая, например, однажды по ошибке влила в кофе норвежскому капитану грудное молоко работницы Эльсы, кормилицы пасторских отпрысков.

И лишь три недели спустя, за ужином, старым западнофьордским подругам, десятилетие назад причалившим в этом обветшавшем поселке акулятников, удалось выжать из себя намек на радость – разумеется, она была окрашена сожалением, ведь сейчас все, что в былые годы происходило в Мадамином доме, вдруг стало казаться таким интересным – подобно тому, как разбитые надежды всегда прекраснее сбывшихся. И здесь сидели две женщины, у которых мечты о любви осуществились, – но радовало их лишь самое-самое начало этой сказки. Счастье – сила, убивающая жизнь?

А когда в разговор вмешался преподобный Ауртни и вспомнил самое первое сельделовное судно, «Марсей», – обе резко замолчали. Сусанна проглотила комок в горле, а затем долго-долго смотрела в окно гостиной: мрачные тучи низко нависали над отяжелевшей от влаги Косой, на той стороне фьорда были едва различимы нижние скалы у взморья – там, где раньше стоял хутор Нижний Обвал. На длинной шее женщины вздулись жилы, и вокруг всей ее фигуры ощущался ореол покинутости, словно она – выкинутый волнами ствол дерева на пустынном берегу: между ним самим и его последней листвой – целое море.

Вигдис ни о чем не стала спрашивать, но поняла все. Она бросила взгляд на своего мужа, усатого, густобрового, с целой россыпью квадратных метров да сумм в голове, – и спросила себя, когда они в последний раз смеялись вместе и кто была та, к кому он угодил после своей последней попойки, и многим ли известно, какой образ жизни ведет пастор, и что ей самой делать, если его лишат должности. Ее боль превращалась в немалое презрение – она сама это чувствовала.

Она проводила Сусанну наверх, а потом долго сидела на краешке кровати, склонившись над плачущей подругой. Ей пасторша задавала те же вопросы, что и самой себе:

– Он тебя еще любит?

– Он говорит, что да… но… по-моему… По-моему, он любить не умеет.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что там всегда есть другая. А едва ты это разведаешь – как у него уже другая другая. Он всегда на одну впереди…

Вигдис выслушала это и с выражением задумчивости отвела взгляд от лица подруги на деревянную, крашенную белой краской стену. Но потом снова посмотрела в глаза Сусанне – когда та дернула ее за рукав и взволнованно проговорила:

– Арне убил человека ради меня… или из-за меня… Кока своего убил, датчанина. Только никому не говори.

– Да? Нет-нет.

– Ну, правда, Вигдис, об этом никто не должен знать. А он ко мне лез, кок этот.

– Ой ли?

– И он меня этим теперь без конца попрекает: мол, я ради тебя человека убил, как ты можешь сомневаться?

Она замолчала, шмыгнула носом, затем посмотрела в северное окно (море, небо, гора) и простонала:

– Наверно, он заодно и любовь убил!

По вечерам старик Лауси читал домочадцам вслух: сейчас от него только и было пользы, что эти чтения, – если это вообще можно было назвать «пользой», потому что он вечно выбирал какие-то мудреные и мутные римы: «Нипочем его струмент / мессы бы не стоил…» У других народов белобородые старцы склонялись при свечах над священным писанием, будь то Тора, Коран или Библия, а в Исландии они предпочитали словесность святотатческую, разухабистое римоплетство, где сюжет был важнее всего, а морали никакой: «Заморозил в сей момент / Дамский фьорд героя».

И вот однажды в самый разгар такого чтения под окошком кто-то произнес: «Да пребудет здесь Бог!»[10] Мужской голос прокричал эту фразу быстро и неразборчиво: «Бу-зесь-Бох!» Сньоулька еще раньше побежала на взморье с горшком, а малыш Ольгейр посапывал в ее постели. Старуха сидела, словно бронзовая статуя, на краешке своей кровати, а Гест уже наполовину снял штаны. Он снова просунул ногу в штанину, поплелся к дверям и тотчас узнал Магнуса Пустолодочного, пасторского эконома: его белоснежная шевелюра светилась во мгле.

– Вы не могли бы завтра прийти в Завышенное? Там надо сделать кой-какую работенку.

Гест был проворен, вынослив и обязателен. Поэтому ему иногда давали поручения отвезти во фьорд молочные бидоны или доплыть на лодке до корабля и вручить там письмо – и за это ему доставались кое-какие гроши. На следующий день он уже стоял на крыльце пасторского дома и выслушивал наказы преподобного, который дал ему в руки конверт. Его он должен был отвезти в Оудальсфьорд и передать тамошнему телеграфисту; такое техническое новшество, как телеграф, совсем недавно развернуло свое ухо в том глухом месте, где жило всего-то сто душ и никогда не происходило ничего, о чем стоило бы телеграфировать. А вот сегюльфьордовцам сислюманн[11] Фагюрэйри отказал в сем нововведении, даром что число жителей здесь насчитывало добрых две тысячи в удачный день. Причиной была и неприязнь к иностранцам («Не станем туда связь проводить! По ней же будет идти только норвежская речь!»), и банальная зависть к городку, который рос так стремительно, что добропорядочные мужи кусали края стола, – в то время как в самом Фагюрэйри жителей тогда насчитывалось всего шестнадцать сотен. Тем самым еще раз подтвердилось: от великих событий большие люди растут, а маленькие мельчают.

Получив такое поручение, Гест просиял: ему дадут самому править лодкой, он будет сам себе капитан! Но свободных моторных лодок нет, отрезал преподобный Ауртни, а дело спешное, оно не может ждать до следующего рейса, который будет только через неделю. Так что паренек должен будет донести письмо пешком: через перевал, долину и высокогорную пустошь, вручить его телеграфисту, в тот же день дождаться ответа, а на следующее утро отправиться домой. После этого похода ему заплатят десять крон, а чтоб было чем платить за телеграмму и, если нужно, за ночлег, пастор выдал ему несколько скильдингов.

Пешком там пройти можно было так: через перевал Подкова в Хейдинсфьод, а оттуда по горам, по так называемой Донной дороге в Оудальсфьорд. Но зимой этот путь был нелегок, и на нем много людей сбилось с тропы и погибло, пытаясь вскарабкаться на горные хребты, столь заостренные, что если за них взяться рукой – пальцы отрежет. Но в свое время именно этим путем проковылял Эйлив, отец Геста, за теми тремя килограммами муки, за которые потом расплатился жизнью жены и дочери. Несколько лет назад на Донной дороге троих юных братьев завалило снежной лавиной, а недавно там сбился с пути и погиб в непогоду целый экипаж акулоловного судна. Согласно поверьям, такая смерть считалась хуже всего: когда моряк, а уж тем более целый экипаж, погиб на суше! И с тех пор никто не отваживался на переход из Хейдинсфьорда в Оудальсфьорд зимой.