Поэтому Геста огорчала категоричность его отца Лауси, после лавины превратившегося в самого упертого человека во всем фьорде. Сдачу внаем коек он назвал «снопродажей».
– Я людям их собственные сны продавать не стану!
– Тогда позволим им ночевать забесплатно, – ответил на это Гест.
Старик быстро повернулся в коридоре, в глазах у него выступила влага, и он прошипел:
– Ко мне в постель и так уже однажды целая гора завалилась, на кой мне еще ночлежники! Хочу, чтоб меня оставили в покое!
– И нищете, – съязвил в ответ Гест.
Тут Лауси взял небольшую паузу на размышление, а потом ответил:
– Кто ест глазами – тот вечно сыт. – И старый фермер кивнул в сторону книг на кровати перед спальным местом Геста.
Преподобный Ауртни хлопотал с утра до ночи: согласовывал то и это, выдавал разрешения или налагал запреты, измерял земельные участки, сдавал в аренду, договаривался и с народом, и с норвежцами. В бумажной работе он был не силен – документы сами ползали у него по столу, порой оказываясь не в той куче, не в своем ящике, а деньги сыпались в кассу без всяких пометок. Оттого злые языки утверждали, что исландская церковь, в чьей собственности находились земли на Сугробной косе, не дополучает того, что полагается ей: с каждой кроны, мол, пара-тройка эйриров капает на новую пасторскую усадьбу, благоустройство подъездной дорожки, напольные ковры, новое пианино, парадные сервизы. Но фактически дело заходило еще дальше, так как, согласно закону, в собственность исландских пасторов поступали все ресурсы церковных земель в их владении, так что доходы от аренды участков полностью шли преподобному Ауртни. Надо же, а он-то думал, что ему не повезло с приходом, когда впервые приехал сюда, и его жена наплакала море слез, рыдая над такой участью. А сейчас это богом забытое захолустье на краю света обернулось самым крупным в жизни выигрышем в лотерею, который выплачивался каждое лето, и каждый год больше, чем в предыдущий.
На столе у преподобного лежали два письма от его начальства – епископа, в которых этот уважаемый южанин требовал более точного отчета о событиях на севере, а также копий договоров и счетов, сведений о доходах и выплатах. Преподобный Ауртни до сих пор не мог найти в себе сил ответить.
Пасторская чета сейчас жила как заморские аристократы: в роскошном двухэтажном доме в лучшем месте города, со слугами и работниками под рукой, дворецким на участке, и в каждом углу у них были блестящие комоды и плюшевые кресла, в гостиных – обои с прелестнейшим цветочным узором, а на стенах – картины под стеклом и в посеребренных рамах. А комнатных цветов стало уже целых шесть! Но самым удивительным людям казалось то, что спать супруги ложились в так называемой ночной одежде. Таких одеяний не знали в стране, где у людей сменной одежды вообще не было, и они спали голышом на дерновых матрасах под набитыми сеном одеялами, чтоб не протереть во сне свои тряпки. А в день стирки они ложились в постель, пока их одежду стирала работница, и часто им приходилось лежать там по два дня, если пора выдавалась сырая и белье долго не сохло.
А еще пастор всегда покидал усадьбу не иначе чем в галстуке, при шляпе и трости, в костюме-тройке и ботинках, начищенных до зеркального блеска. Как же далеко он ушел от той забубенной ночи в Кеплавике! Преподобный Ауртни обнаружил, что лучший способ договариваться с крупными торговцами – это одеваться лучше, чем они сами, а у норвежцев как раз чувство собственного достоинства повысилось после того, как их страна год назад вышла из унии со Швецией. Величайший из норвежцев, Ибсен, той весной умер, в зените славы крупнейшего в мире драматурга, и сейчас Норвегия могла похвастаться мастерами мирового уровня в трех основных отраслях искусства: живописи, словесности и музыке. И хотя простым сельделовам об этом не было известно, к ним все равно просачивалось осознание культурного богатства: в те годы активизировались норвежцы, планировавшие колонизировать и Северный, и Южный полюса. Пастор это ощутил: он сам видел фотографию Ибсена и решил встретить норвежцев, одевшись под стать гению. Должен же был кто-то показывать класс в этом царстве корыт для рыбьих потрохов, должен же был кто-то стать осью того хаотичного мира, в который теперь превратилась Коса.
Как много всего надо было обдумать. Желательно было бы проложить во фьорд дорогу и навести мосты на Перстовой реке, Сугробной реке и Болванском ручье. А последний желательно было бы очистить, велеть людям, чтоб прекратили вываливать в него содержимое своих клозетов или хотя бы ограничивались одним лишь северным берегом, а еще запретить разводить собственные навозные и мусорные кучи и навести порядок, чтоб рогатый скот не бродил где попало. (Недавно бык с Молочного хутора, боднув, повалил фасад лачужки Йоуи Акулятника, причем сам ее обитатель едва не угодил на рога.)
А еще эти бесконечные хлопоты. Семья из Хагафьорда в шесть человек захотела поселиться здесь, но у них не было жилища, и они не могли предъявить рекомендации из своих родных краев. (Это напоминание о том, что, кстати, надо также раскопать подноготную чернобровых братьев из Баурдардаля, которые на днях приехали сюда верхом, пьяные.) А еще норвежец бондарь захотел построить себе дом из того, что он называл «бетон» (навести справки, что за материал такой). Трое рейкьявикских торговцев подают заявку на то, чтоб следующим летом открыть здесь лавки, а молодой «брадобрей» с востока страны хочет обзавестись «дозволением на бритье». И наконец, одна женщина из Эйяфьорда желает начать продажу шоколада чашками!
(Все эти заявки легли к нему на стол сегодня.)
И вдобавок преподобный Ауртни временно исправлял должность директора школы для детей, был директором сберегательной кассы, представителем трех страховых обществ, датским консулом, главой театрального общества и казначеем кассы помощи бедным – и это не считая пасторской службы, домашних обязанностей и музыки. А еще он снова стал гулякой: одним из самых прилежных выпивох городка. Где бы ни откупоривалась бутылка, там пастор и усаживался, бросив дела. Зато дома он не выпивал и возвращаться пьяный ни за что не хотел, предпочитая проспаться там, где пил. А затем он раньше всех прокрадывался вон, заявлялся в собственный дом часам к трем ночи, садился, небритый и дурно пахнущий, за столичные газеты как ни в чем не бывало. На его брак это ложилось тяжким бременем. Вигдис не могла бесконечно верить россказням мужа, что он, мол, «задремал в конторе у Сигфуса» или что, мол, ему понадобилось «отвезти норвежцев на Сегюльнес». Очевидно, таков уж был ее муж: стоит ему лишь пригубить спиртное – не успеешь оглянуться, как он окажется в чужой кровати.
Но, несмотря на все эти заботы, преподобный Ауртни все-таки каждый день находил время, чтоб записать его события. В прежние времена священники писали достославные исландские анналы, в которых излагались все происшествия за каждый год, а в наше время за один день происходит больше, чем раньше за год, поэтому записывать надо все тотчас же, пока тебя не захлестнет новая лавина событий.
И все-таки наш преподобный в первую очередь, насколько позволяла суета, считал нужным мыслить системно. Ведь окрестные дома были разбросаны как попало, где хозяевам взбрело на ум, – а так дело больше не пойдет: раз уж здесь образуется город, то нужны упорядоченные улицы, нужен план. И Ауртни постоянно вспоминал ту минуту десятилетие назад, когда он стоял в Сугробнокосской впадине в солнцеворотную ночь, и перед его взором лежала как на ладони вся Коса: по прямой линии от солнца через церковь до причала. Коль скоро ты – «ось» города, твоя задача – начертить оси на плане. И наконец его осенило в одно воскресное утро между сном и явью: план Сегюльфьорда надо чертить по основным сторонам света, все улицы тут должны пролегать на север, юг, восток или запад, чтоб получилась простая система квадратов и Коса стала бы похожа на листок в клеточку! И пусть первая улица пролегает от его собственного дома высоко на склоне горы до конца косы, на самый восток, где обретает изящное и логичное завершение на причале Сёдаля. Ему непременно надо подобрать этой улице красивое название.
