Я кивнул. И собирался уже повернуться к двери, когда он добавил — тихо, почти себе под нос:

— К тому же я не позволю ей одной разгуливать в компании такого… напыщенного индюка.

Я остановился.

— Прости, что?

Михаил скрестил руки на груди. Выражение его лица было таким, будто он обнаружил таракана в тарелке супа.

— Ты слышал. Ты — мальчишка. Тебе сколько? Двадцать два? Двадцать три? С замашками полководца и взглядом… от которого у Маши, я уверен, коленки подгибаются. Знаю я таких. Спасли девчонку — и сразу считают, что она им по гроб жизни обязана. Всем своим… — Он неопределенно помахал рукой.

Признаться, я от возмущения на секунду потерял дар речи.

— Ты сейчас серьезно? — наконец прохрипел я.

— Абсолютно. — Он ткнул в меня пальцем. — Степан бы мне этого не простил. Если бы узнал, что его дочь таскается по лесам с каким-то… со всем уважением к твоим мутагенам и искинам… с каким-то бродячим гладиатором, который поглядывает на нее маслеными глазками, а я при этом ничего не делаю.

— Маслеными глазками? — повторил я ровным голосом. — Миша, я за последние двенадцать часов убил Хилла, уничтожил БМП из РПГ, разорвал энергоканал теневика голыми руками, прооперировал человеку череп лазерным экстрактором и открыл межмировой портал. У меня обожжена левая рука, три ребра в трещинах, и я два раза умирал. Ты правда думаешь, что среди всего этого дерьма я находил время строить кому-то глазки?

— Именно в такие моменты мужики и начинают, — буркнул Михаил с видом человека, который знает о жизни все. — После боя. На адреналине. «Ох, Маша, я спас тебе жизнь, давай я теперь избавлю тебя от одиночества». Видал я таких рыцарей. Навидался.

Я несколько секунд смотрел на него. Потом устало закатил глаза. Где-то там, за толщей породы, шел штурм укрепленной базы, десятки людей убивали друг друга, энергоядро булькало нестабильным контуром, а элитный спецназовец с двадцатилетним стажем стоял передо мной и читал мне лекцию о половой морали. Мир определенно сошел сума.

— Миша.

— Что?

— Ты — идиот.

— Возможно. Но идиот, который будет стоять между тобой и дочерью Степана. Это не обсуждается.

Я мог бы сказать ему, что Маша — не объект для ухаживаний, а Сципион второго круга с собственным искином и боевым гримлоком. Что между нами братские боевые узы, которые сами по себе подразумевают определенную этическую дистанцию. Что мне под полтинник и девочка-подросток представляет для меня примерно такой же интерес, как бабочка для гранатомета.

Но я не стал. Потому что Михаил не захотел бы слушать. Он уже решил, кто я такой, и никакие аргументы не сдвинут его картину мира ни на миллиметр. Такие люди не переубеждаются словами. Только временем и поступками. А времени у нас не было.

— Ладно, — сказал я, сочувственно качая головой. — Ладно. Будь папочкой. Только не путайся под ногами, когда начнут стрелять.

Я отвернулся и пошел к дальней двери процессорного зала — той, что вела обратно в штольню. За спиной послышались торопливые шаги. Михаил догнал и молча пристроился рядом.

Ну, хотя бы молча — и на том спасибо.

— Алекс, — тихо произнесла Майя по внутреннему аудиоканалу. — Его мотивация вполне устойчива. Он не передумает. И он будет нам полезен.

— Знаю, — ответил я.

— Насчет его подозрений — мне перечислить восемнадцать причин, по которым они абсурдны?

— Ну уж нет, уволь, не надо.

— Как скажешь, — пожала плечами Майя и вдруг лукаво улыбнулась. — Кстати, не для протокола: ты действительно выглядишь на двадцать три. И ты красавчик. А еще у тебя приятная улыбка. Объективно.

— Майя!

— Молчу.

У двери в коридор Михаил вдруг остановил меня привычным командирским жестом, вскинув ладонь вверх.

— Подожди. Мне нужно две минуты.

Он достал рацию и коротко бросил в эфир:

— Рябой, бери своих, и ко мне.

Бойцы Призрака, все четверо, тут же появились с другой стороны процессорного зала. Оружие при себе, визоры подняты на лоб. Лица серые от пыли и пороховой гари. Они быстро оценили обстановку и, не заметив ничего опасного, приблизились с опущенными в пол стволами.

— Значит, так, — сказал Михаил. Голос — ровный, тихий. Тот самый тон, от которого опытные бойцы подбираются, потому что знают: когда командир говорит тихо, дело серьезное. — Задание выполнено. «Альфа» ушел через портал. Протокол активирован, все штатно. Вы возвращаетесь к основным силам и докладываете именно это.

Пауза. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— А ты? — спросил крупный боец с выбритыми висками и перебитым носом. Тот самый Рябой.

— Я остаюсь. У меня еще здесь дела. Присоединюсь позже.

Рябой смотрел на Михаила не мигая. Он понимал. Все они понимали. «Присоединюсь позже» на языке спецназа означает «не ждите».

— Рябой, принимаешь командование, — продолжил Михаил. — С этого момента группу ведешь ты. Наверху все еще идет бой. Вливайся в общий штурм, действуй по обстановке. Когда выйдешь на Ивана — доклад стандартный. «Альфа» отправлен. Объект «Карамазов»… — он чуть помедлил, — исчез во время перестрелки на площадке. Вертолет, стрельба, задымление. Его след потеряли. Не видели, не слышали, не нашли. Все. Точка.

— А если спросят конкретно? — Рябой нахмурился.

— Ты, мать твою, спецназ или балерина? Отвечай конкретно: «Не знаю. Был бой. Потеряли из виду.» Три предложения. Запомнишь?

Рябой дернул щекой. Не от обиды — от напряжения.

— Насчет тебя — тоже «не знаю»?

— Насчет меня — я остался в процессорном зале и приказал вам выдвигаться наверх. Сказал, что присоединюсь позже. Это правда. Это то, что происходит прямо сейчас. Никакого вранья.

Молчание. Тяжелое, вязкое. Один из бойцов — молодой, с длинным шрамом через бровь — открыл рот, потом закрыл, но наконец все-таки решился:

— Командир…

— Нет, — отрезал Михаил. — Не надо. Вы знаете, что делать. И вы знаете, зачем. — Он обвел всех их пронзительным взглядом. — Держите язык за зубами. Не геройствуйте. Не умничайте. Просто делайте, как я говорю. Если кто-нибудь из вас решит блеснуть откровенностью — пострадаете не только вы. Пострадают ваши семьи. Иван не из тех, кто прощает… подобное. Вы это знаете лучше меня.

Это подействовало. Лица отвердели. Кто-то сжал кулаки. Кто-то опустил взгляд. Слово «семьи» било точнее любой пули.

— Все? — спросил Рябой.

— Все.

Рябой шагнул вперед и протянул руку. Михаил сжал ее — коротко, крепко. Без лишних слов. Рябой кивнул, развернулся и махнул остальным. Группа начала оттягиваться к выходу на верхние уровни.

Молодой со шрамом у самых дверей обернулся. Его взгляд остановился на Михаиле — секунды на три, не больше. Но в этих секундах было все, чего нельзя сказать вслух в бетонном подземелье горящей крепости. Потом он коротко кивнул, опустил визор на глаза и двинулся вслед за остальными.

Шаги стихли. Стало тихо.

Михаил немного постоял, глядя в пустой дверной проем. Кадык у него непроизвольно дернулся, тихо скрипнули зубы. Потом он повернулся ко мне. Лицо — камень. Взгляд — холодный и непроницаемый.

— Идем, — хрипло произнес он и первый вышел в полумрак коридора.

Мы покинули процессорный зал через боковую техническую дверь и направились вглубь штольни. Я двигался привычным путем, которым прошел уже дважды. Мимо разбитых сервисных панелей, мимо уничтоженных турелей, мимо воронок от Жала и оплавленных стен. Штольня помнила мой первый визит, и эти воспоминания были не из приятных.

Михаил шел впереди — привычка разведчика. Винтовка в руках, шаг мягкий, кошачий. Я — за ним, на расстоянии пяти метров. Стандартная дистанция: достаточно близко для взаимной поддержки, но при этом достаточно далеко, чтобы одна граната не накрыла обоих.

Гул энергоядра за спиной слабел с каждым шагом. Зато впереди воздух густел — пахло паленой шерстью, кислотой и чем-то еще. Чем-то органическим и сладковатым. Запахом разложения.