— Приложи экстрактор к основанию черепа, — продолжила инструктаж Майя. — Сканирующим модулем вперед, к шее. Вот так. Теперь замри. Не двигайся.

На маленьком экране прибора проявилось изображение. Черно-белое, зернистое, но различимое. Позвонки. Нервные пучки — светлые нити на темном фоне. И — кристалл. Черная угловатая масса, окруженная паутиной тончайших отростков, вросших в живую ткань.

Я смотрел на эту штуку и думал: из-за такой мелочи Санька потерял свободу выбора. Из-за этого куска черного камня размером с небольшую виноградину его превратили в боевую марионетку.

— Начинаю калибровку лазера. Теперь даже не дыши, — вернула меня к действительности Майя.

Снаружи ударили в дверь. Гулкий металлический звон, от которого загудели стены. Потом — еще раз.

— Пневматический таран, — равнодушно прошелестела Майя, словно сообщая о прибытии курьера с заказом. — У нас есть еще минут семь-восемь, прежде чем они пробьются внутрь. Может, десять, если повезет. По идее, должно хватить.

А через какое-то время она сосредоточенно добавила:

— Калибровка завершена. Лазер на позиции. Корень номер один — начинаю.

Тонкий зеленый луч — невидимый глазу, но отображаемый на экране — коснулся первого отростка кристалла. По экрану побежала рябь. Экстрактор едва заметно завибрировал в моих руках.

— Майя?

— Корень сопротивляется. Он не просто врос — он активно цепляется за нервную ткань. Увеличиваю мощность. Держи крепче.

И я держал. До боли в висках и испарины на лбу.

Луч впился в отросток, и тот начал медленно отделяться от ткани. На экране это выглядело так, словно кто-то осторожно вытягивал корни засохшего растения из влажной земли — медленно, с сопротивлением, с натягом.

Санька дернулся. Всем телом, резко, как от удара током. Майя тут же прервала манипуляции.

— Проклятье. Держи его, Аид. Придется начинать сначала, — прошипела Майя.

Я навалился на Саньку коленом и прижал его к кушетке. Потом вновь вернул экстрактор в исходное положение. Красный индикатор на экране перестал мигать и через секунду исчез.

— Стабилизирую. Прибор вернулся в допуск. Не шевели его больше.

— Тебе легко говорить, — пробурчал я в ответ.

Санька снова дернулся — на этот раз слабее. Его спина попыталась выгнуться дугой, а из горла вырвался хриплый, нечленораздельный стон. Не крик боли — скорее звук, который издает человек, охваченный кошмаром.

Я прижал его крепче, вдавливая коленом в кушетку. Экстрактор — неподвижен. Руки — неподвижны. Все остальное — неважно.

— Корень номер один — отсечен. Перехожу ко второму.

Удар в дверь. Еще один. Еще. Они посыпались друг за другом. Тяжелые, ритмичные, как у метронома. Между ударами — приглушенные голоса. Кто-то отдавал команды. Кто-то матерился.

— Корень номер два. Этот глубже. Мощность — на пределе допуска.

Зеленый луч сместился на экране, впился в следующий отросток. Санька захрипел, его пальцы судорожно заскребли по обивке кушетки, оставляя следы от ногтей. Я чувствовал, как его мышцы под моим коленом напрягаются и дрожат — тело билось в конвульсиях, которые сознание уже не контролировало.

— Второй отсечен. Третий.

— Сколько их всего?

— Двенадцать, — недовольно пробурчала Майя. — Ты считать разучился или тебе нужно, чтобы я беседы разводила, пока работаю?

Я промолчал и проглотил. С трудом, но проглотил. Важнее Санькиного выживания сейчас ничего не было. С другой стороны, эта чертовка в чем-то права — мне нужно было сейчас слышать ее голос. Потому что без него оставались только Санькины хрипы, удары тарана в дверь и собственный пульс в висках. Одним словом, окружающая обстановка не располагала к той ювелирной работе, что сейчас от меня требовалась. Нервы были ни к черту. Даже мой закаленный характер временами давал сбои.

Третий корень отошел легче. Четвертый — снова с сопротивлением. Санька закричал. По-настоящему, в голос, так, что эхо заходило по медблоку. Его тело выгнулось с такой силой, что я едва удержал его. Из носа у него хлынула кровь — темная, густая. Она залила кушетку и тонкой струйкой стекла на пол.

— Четвертый — отсечен. Кровотечение — капиллярное, не критично. Организм реагирует на отделение корней выбросом адреналина, — сухо констатировала Майя. — Перехожу к пятому.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Каждый корень, как вытянутый гвоздь. Каждый чертов отросток дьявольского кристалла — новая волна конвульсий, новый хрип, новая порция крови. На восьмом Санька перестал кричать. Не потому, что боль ушла, — просто голос сел. Вместо крика из его горла шел сиплый свист, от которого у меня сводило зубы.

Дверь гудела. Сварные швы еще держались, но я видел, как в верхнем углу металл начал поддаваться — тонкая щель, из которой сыпались искры. Они перешли на резак. Или даже на что-то помощнее.

— Девятый. Десятый. Еще два.

Мои руки онемели. Я уже не чувствовал пальцев — они существовали отдельно от меня, как приклеенные к корпусу экстрактора протезы. И это было хорошо. Онемевшие руки не дрожат.

Одиннадцатый корень выходил с мерзким, физически ощущаемым сопротивлением — экстрактор передавал вибрацию прямо в ладони. На экране было видно, как отросток, который оказался толще остальных, медленно, неохотно отлепляется от переплетения нервных волокон. Санька затих. Совсем. Только грудная клетка судорожно поднималась и опускалась.

— Одиннадцатый — отсечен. Последний. Аид, этот — основной. Он уходит в спинномозговой канал и имеет собственную микрокапиллярную сеть. Я должна пережечь ее одновременно с корнем. Это займет четырнадцать секунд. Четырнадцать чертовых секунд абсолютной неподвижности. Ты слышишь?

— Слышу, — прохрипел я.

— Если дернешь — паралич от шеи и ниже. Навсегда. Если повезет — он просто умрет. Готов?

Удар в дверь. Шипение резака по металлу. Щель в верхнем углу расширилась — я увидел, как в нее проник язык голубоватого пламени. Расплавленная окалина полетела на пол медблока.

— Хватит болтать. Давай уже, — стиснув от напряжения зубы, процедил я.

Четырнадцать секунд.

Я не дышал. Не моргал. Не думал. Стал продолжением прибора — бессмысленным, бесчувственным фиксатором из мяса и костей. Мир сузился до зернистой картинки на экране, где зеленый луч медленно, невыносимо медленно обходил последний корень по кругу, пережигая микроскопические сосуды один за другим.

Пять секунд.

Восемь.

Завизжала болгарка. Сноп искр ворвался внутрь медблока.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Санька перестал дышать.

Тринадцать.

— Четырнадцать. Отсечен. Кристалл свободен. Извлекай.

Я выдохнул. Воздух вырвался из легких с присвистом, как из пробитой камеры. Руки — мои руки — внезапно вновь обрели чувствительность. И тут же задрожали.

Не сейчас. Только не сейчас.

Экстрактор переключился в режим захвата — мягкие тиски на конце раструба сомкнулись, фиксируя кристалл. Я потянул прибор на себя. Медленно. Плавно. Миллиметр за миллиметром.

Черный кристалл выскользнул из шеи с еле слышным влажным звуком, словно пробка из бутылки. Маленький, граненый и тусклый, словно покрытый сажей.

Я выдохнул, положил экстрактор на стол и оттер пот со лба. Потом приложил к небольшой кровоточащей ранке на Санькиной шее стерильный тампон и после этого осторожно вытащил из захвата экстрактора кристалл. На ощупь он был теплым. И едва ощутимо пульсировал, будто вырванное из груди крошечное сердце.

— Кристалл извлечен. Состояние пациента… — Майя сделала паузу, от которой внутри у меня все напряглось. — Стабильное. Дыхание — восстановлено. Сердечный ритм — в норме. Мы справились, Аид.

Санька дышал. Тихо, ровно, как спящий ребенок. Кровь на кушетке уже начала подсыхать.

И он был жив.

В этот момент дверь медблока с оглушительным скрежетом вылетела из пазов и грохнулась на пол.

Вначале, сквозь поднявшуюся тучу пыли показались стволы, и только за ними — люди. Четверка бойцов в полной экипировке, с укороченными автоматами, рассредоточилась по углам медблока за считанные секунды. Ни слова. Ни звука, кроме шороха ботинок по полу. Профессионалы.