— Активирован протокол общей тревоги, — констатировала Майя. — Дозор уже понял, что кто-то залез к ним в подвал и получил доступ к ядру. Верхние уровни переходят в боевой режим. Двери отсеков блокируются.

В этот момент где-то впереди с металлическим лязгом грохнуло что-то тяжелое. На схеме, выведенной Майей, несколько проходов мигнули красным и серым — «закрыто», «перекрыто».

— Отсюда до ближайшего выхода на верхний уровень — четыре отсека, — быстро проговорила Майя. — Два уже перекрыты. Третий закроется через тридцать секунд. Если пойдешь вперед, попадешь в западню.

— Тогда у нас только один выход: обратно через штольню — бросил я, уже разворачиваясь назад, туда, где виднелась все еще открытая дверь шлюза.

— Подтверждаю, — кивнула Майя. — Штольня — единственный путь, который не регулируется местной автоматикой. Там нам ничто не помешает. Все оставшиеся турели и силовые барьеры вырубились.

Я выдернул модуль из гнезда и машинально сунул в подсумок. Привычка: все, что можно будет потом достать и ткнуть в наглую лицемерную харю, должно быть при мне.

На секунду задержавшись, я глянул на медленно остывающее ядро.

— Интересно, когда этот крысеныш наверху смекнет, что у него украли пульт от атомной станции?

— Он уже догадывается, — усмехнулась Майя. — По тому, как истерично дергается их Архивариус, посылая запросы к ядру. Ответ везде один: «Внешние команды заблокированы». Прелестно.

— Вот бы сейчас увидеть его физиономию, — хмыкнул я.

Сирена продолжала выть. Вибрация пола постепенно стихала, но вместо нее появлялось другое — низкое, равномерное дрожание, означавшее одно: тяжелая техника базы начинала приходить в движение. Где-то над моей головой уже ехали БТРы, смыкались заслоны, бежали по коридорам отряды дозоровцев.

Я развернулся и помчался в сторону пещер.

Каждый шаг отзывался ломотой в мышцах и болью в ребрах, но сейчас это было не важно. Хуже всего было не телу, а голове. Внутри черепа будто разместили маленький, но злобный колокол, и какой-то извращенец время от времени бил по нему кузнечным молотом.

— Следи за дыханием, — мягко напутствовала Майя. — Не загоняй себя в красную зону. Нам еще нужно выбраться, а потом, возможно, драться. Мне тоже не сладко: чужой мусор в буфере еще шевелится. При первом удобном случае я его сброшу к чертовой матери.

Через пару минут я снова оказался там, где лежала растекшаяся и уже застывающая туша монстра. Смрад вокруг стоял нестерпимый. Я задержался ровно на секунду, чтобы убедиться: тварь действительно не подает признаков жизни. Ни одна косточка, ни один глаз не шевелились. Внутри нее не чувствовалось ни поля, ни того мерзкого вибрирующего гула, что был раньше. Только мертвая, грязная масса.

— Туда тебе и дорога, мразь, — холодно буркнул я и нырнул в полумрак штольни.

За спиной по тоннелю прокатился отдаленный, но отчетливый гул взрыва. Похоже, Иван начал свою основную партию.

Моя же партитура уже отзвучала. Правда, ноты там были совсем не те, на которые он рассчитывал.

Воздух ударил в лицо, как пощёчина. Резкий, холодный, с привкусом пороха и горелой смолы. После вязкой темноты штольни мир показался слишком ярким, слишком громким и живым.

Я вышел из бетонного туннеля, споткнулся о край разбитой рельсы и на секунду присел, упираясь ладонью в шершавый, холодный камень. В висках гудело эхо энергоядра — подспудный гул, к которому я уже успел привыкнуть, но теперь он отзывался еще и фантомной вибрацией где-то в костях. Ожог на боку ныл, как тлеющая угольная крошка.

Над головой рвануло. Небо, до этого казавшееся просто чёрным провалом над горой, на миг вспыхнуло рваными языками трассеров. Где-то наверху, среди скал и бетонных зубцов Орлиного гнезда, работали крупнокалиберные пулеметы. Эхо катилось по ущелью, ломалось о сосны, сползало вниз мутным рокотом.

Справа, из тьмы леса, мягко выступила белая тень.

Снег, мой верный волк. Вся левая щека в застарелых шрамах, янтарные глаза — как два окошка в тёплую избу посреди зимней ночи. Я увидел, как дёрнулся его нос, как он втянул воздух, и по тому, как он напряжённо мотнул головой, понял: запахи, что я принёс из штольни, ему не нравятся.

— Мне тоже эта хрень не по душе, дружище, — хрипло произнес я. Голос прозвучал каким-то слишком чужим, слюна во рту пахла железом.

Снег тихо фыркнул, шагнул ближе, ткнулся лбом мне в грудь. Тяжёлый, как таран. Я положил ладонь ему на загривок — шерсть была мокрая, под пальцами перекатывались тугие мышцы.

— Сканирование организма завершено, — спокойным голосом отозвалась Майя. — Пульс сто тридцать два, общее состояние: переутомление, частичный ожог мягких тканей, нервное перенапряжение. Рекомендация: хотя бы две минуты покоя и ускоренная регенерация.

— Две минуты — слишком дорогое удовольствие. — Я взглянул наверх, на вспышки над Орлиным гнездом. — Дороже, чем вся наша зэн.

— Кстати, о зэн, — подхватила Майя. — Сейчас у тебя полная коробочка: 20 000 единиц. Нахождение в зоне излучения энергоядра не прошло даром. И мне кажется, не будет преступлением, если мы заберем хотя бы полтысячи на ускоренную регенерацию тканей.

Я усмехнулся и мысленно дал добро.

В следующий миг в боку разлилось приятное тепло, сглаживая жжение до терпимого фона. Голова чуть прояснилась. Шум воспоминаний монстра — чужие крики, рваные образы животных и людей, собранных в один кошмарный ком, — отступил в глубину и перестал всплывать перед глазами при каждом удобном случае.

За ухом сухо щёлкнуло — пришёл слабый, но устойчивый сигнал.

— Связь с Машей восстановлена, — пояснила Майя. — Основная часть стаи продолжает оставаться в низине. Время с момента падения щитов: двенадцать минут сорок две секунды.

Двенадцать минут. Слишком много. Как бы быстро я не несся по этим туннелям, но времени потерял катастрофически много. По-хорошему, я должен был бы уже быть внутри базы.

Я обхватил пальцами мех на шее Снега, подтянулся и запрыгнул к нему на спину. Тело отозвалось тупой болью, как старый дом, где просели все балки.

— Работаем, напарник, — сказал я, прижавшись к широкой мохнатой спине, чтобы минимизировать силуэт.

Снег дернул ухом, вскинул голову, втянул воздух и, следуя моей команде, плавно тронулся — сначала шагом, потом рысью, а дальше перешёл на стремительный, но ровный галоп.

Я активировал мутаген Хамуса. Прозрачное, чуть липкое ощущение сползло сверху вниз, как невидимая плёнка. Мир вокруг стал как будто чуть менее контрастным — контуры деревьев размылись, звёзды потускнели. Для стороннего наблюдателя мы абсолютно невидимы: лишь на миг могла проскочить легкая рябь по воздуху, да и то если знаешь, куда смотреть.

Серпантин к Орлиному гнезду представлял собой старую бетонку, когда-то чистую и ровную, а теперь покусанную временем, непогодой и гусеницами бронетехники. Снег летел по ней так, словно это ровная степь. Я чувствовал, как под нами глухо бухает земля, как на поворотах его заносит, как он ловко корректирует траекторию, балансируя всем телом.

Наверху гремела война.

Вспышки от разрывов то и дело прорезали склоны. Где-то высоко завыла сирена, сводя скулы противным, истеричным воем. Её тут же перебил глубокий басовой раскат — похоже, отработала какая-то из внутренних пушек базы. Взрыв рванул где-то над нами, осыпав дорогу крошкой бетона, и Снег инстинктивно присел, стараясь не сбиться с бешенного ритма.

— Спокойно, брат. — Я успокаивающе похлопал его по загривку. — Случайный снаряд. Нас тут пока никто не ждет.

Склон поднимался всё круче. Между стволами сосен уже проглядывали первые секции наружного периметра базы — бетонные стены, вросшие в скалу, металлические фермы, над которыми клубился сизый дым. Орлиное гнездо оправдывало свое имя: цитадель, вцепившаяся лапами в гребень горы. По ее стенам лупили хаотичные вспышки трассеров. Где-то справа ухнула тяжелая мина, и через долю секунды по склону покатился глухой, вязкий грохот обвала.