Мысли уносятся прочь, я проваливаюсь в сон, но блаженное забытьё разбивается звериным рёвом. Крики и хаос доносятся со всех сторон. Я выбегаю наружу, едва прихожу в себя, но большие кошки уже убрались прочь, унеся Женщину-Траву и тяжело ранив Рычащего Медведя.

Наверняка, гомотерии долго бродили вокруг лагеря, поджидая, когда люди утихнут и разойдутся по жилищам. Звери изрядно проголодались и ворвались на стойбище вдвоём, позабыв об осторожности.

Высокий, по своему обычному раздолбайству, оставил открытым вход в жилище, забросив наверх шкуру, изображающую дверь, с привязанной к низу тяжёлой палкой. Охотник с женой спали в глубине жилья, его маленький сын — рядом с ними. А вот дочь — Женщина-Трава, гораздо ближе ко входу. Один из зверей вскочил в жилище и внаглую потащил добычу прочь, не обращая внимания на стороживших охотников.

Второй из зверей заметался среди шатров, скорее всего, захотев заполучить персональное блюдо, но Рычащий Медведь не испугался кота, и ранил его копьём. Гомотерий атаковал охотника, но вместо шеи вцепился в плечо. Тёмный, Идущий в Одиночку и Видящий Тень, бросились отбивать Рычащего Медведя. Охотники были близко, а потому кот не успел загрызть сбитого с ног человека. Зверь получил ещё одну рану и отступил. Второй из гомотериев не собирался помогать собрату, а попросту утащил тело Женщины-Травы в лес.

Сбивчивый рассказ Видящего Тень звучал правдоподобно. Вождь, будучи вне себя от гнева, хотел преследовать зверей даже ночью. Но всё же, успокоившись, решил дождаться рассвета, и занялся лечением Рычащего Медведя.

Звериная пасть нанесла глубокие раны, и только чудом Рычащий Медведь не истёк кровью. Его женщина заламывает руки, не зная, что предпринять, пока Слышащий осматривает укус.

— Просто звери… — фыркает Мягкие Лапы. — Жаль, с нами нет Пляшущего Волка. Он бы сумел отогнать злых духов.

Грынк плохо подходит на роль шамана. Он принимает близко к сердцу неудачи, считая себя виноватым, а неуверенность Слышащего соплеменники чуют нутром.

Преследовать зверей отправляются все до единого охотника, за исключением раненого. Лишь только в предутренней серости становится возможным хоть что-то разглядеть, молча идём по волоку, прислушиваясь к каждому звуку.

След идёт к поляне, где была убита Белка, и до нас доносится тихое ворчание. Звери ещё никуда не ушли и жрут тело. Мы рассыпаемся, чтобы охватить поляну полукольцом. Один из зверей предостерегающе рычит, недовольный нашим приближением. Его ещё не видно, но вот среди ветвей становятся заметны светлые шкуры, и идущий справа Тапир первым метает дротик.

Гомотерий взрывается рыком, бросаясь напрямик через кустарник. Но зверь скорее норовит испугать, чтобы заставить нас отступить, чем и вправду собирается достать Тапира. Кот возникает в прогалине, скаля жуткую пасть, когда Высокий бросает копьё. Но зверь умудряется увернуться от летящего оружия, бросившись в сторону размашистым прыжком.

Там находятся вождь и Мягкие Лапы. Два копья мелькают в воздухе, серьёзно раня животное. Кот встаёт на дыбы, изгибаясь, норовя избавиться от засевших в теле наконечников, и я стреляю ему в белёсую грудь, покрытую редкими чёрными пятнами.

Стрела ударяет точно по месту, цепляя звериное сердце. Кот скалится, вертясь змеёй, но в его тело врезаются новые копья. Зверь падает и бьётся колесом в агонии.

Едва кот затихает, гремит торжествующий клич, но праздновать победу рановато. Второй гомотерий не стал ввязываться в драку и умчался прочь, покинув погибающего сородича.

Но даже один мёртвый кот вызывает у охотников эйфорию. Целые ручьи крови пропитали его светлую шкуру, и глядя на убитого саблезубого, охотники чувствуют себя настоящими героями.

Тело Женщины-Травы съедено больше чем наполовину, но голова присутствует, а значит девушку можно с достоинством проводить в Долину Теней. Возвратившись за ремнями, мы притаскиваем на стойбище мёртвого кота, и уже женщины могут вволю насладиться его смертью.

Первый дротик, угодивший в зверя, принадлежал Тапиру, а потому и шкура, по обычаю, достаётся охотнику. Необыкновенно гордый, парень принимается сдирать шкуру, а Маленькая Утка сияет от восторга.

Но месть коту ещё не завершена. Я с ужасом слышу разглагольствования вождя о съедении саблезубого. Есть его тушу у меня нет ни малейшего желания, и я пытаюсь посеять сомнения, действуя через Камня.

— У него плохое мясо, — говорю Тынгу. — Этот Кровавый Охотник был не совсем обычный. Лучше бы его выбросить.

Но Грынк никого не слышит. Гибель кота придала вождю сил. Теперь каждый может убедиться, что людоед оказался простым зверем. А главное — в этом убедился и сам вождь. Грынк обрёл непоколебимую уверенность, и оттолкнуть его от задуманного не удастся.

Участвовать в съедении кота всё же придётся, иначе мои протесты только возбудят подозрения. Все остальные мужчины ничуть не против сожрать гомотерия в отместку за его проделки, а потому предстоит ритуал, сходный с тем, что был при поедании ягуара.

Кто-то копает яму для костей, другие собирают хворост. Всё, связанное с пиром, требует исключительно мужских рук. Звериную голову относим очень далеко от стоянки, и поднимаем на дерево, хороня, как человека, и устанавливая глазами в противоположную от лагеря сторону. Дух зверя, если его не обманет наш ритуал, всё равно не уйдёт далеко от своего черепа. Таким способом Грынк на всякий случай подстраховался.

Этот обряд, по мнению вождя, наверное, должен был сплотить мужчин, ещё не чувствующих себя единым коллективом. В отличие от проводов ягуара, когда вождь убеждал дух убитой кошки в нашей невиновности, сейчас Грынк задвинул речь о наказании Кровавого Охотника за жизни наших соплеменников. Он долго и убеждённо толковал об этом, а потом наступил черёд есть кота, мясо которого совершенно не лезло мне в глотку.

В сегодняшнем ритуале было ещё одно отличие — корни Белого Цветка вождь не пожалел для нас, но сам не принял их, руководствуясь чувством долга оберегать ушедших. Для меня это оказалось тем ещё испытанием. Жрать корни я, конечно, не стал, но пришлось изображать их воздействие. Я вспомнил реакцию на них Живущего в Воде, и тоже опустил голову, будто засыпая. Периодически я бормотал в мнимом сне всевозможную чушь, и не мог дождаться, когда можно будет перестать ломать комедию.

Грынк, наверное, догадался по моим зрачкам, что я проигнорировал корни, но не стал расспрашивать. Моё поведение не слишком заботило вождя. Грынк был преисполнен торжественности, когда мы возвращались на стоянку, и женщины снова приветствовали охотников, расправившихся с их ночным страхом.

Только Камень оставался охранять стойбище. Охотник спокойно жевал бизонину и лениво присматривал за женщинами. Шкуру гомотерия Тапир отдал для выделки Синему Цветку, не желая рисковать жизнью своей избранницы. Ведь дух Кровавого Охотника, пожиравшего людей, должен быть очень силён.

— Рычащему Медведю не повезло, — произносит Камень, когда я подхожу к нему. — Он крепок, но раны очень глубокие.

— Да, — отвечаю, задумавшись. — Когда прыгает кровавый зверь, хорошо иметь возможность закрыться щитом. Он всё равно свалит с ног, но может не вцепиться в горло.

— Ты сказал — щит? — выговаривает Тынг непривычное слово. — Что это такое?

— Вот такая штука, — показываю руками контуры. — Деревяшка, обтянутая слоями толстой кожи. Ей можно закрыться от прыжка зверя или удара копьём. Очень полезная вещь.

— Ты снова бродил в тенях?

— Нет, я помнил о нём. Просто раньше щит был не нужен. Ведь мы не сражались с людьми, а на охоте он только мешает. Я впервые подумал про щит, когда Кровавый Охотник прыгнул на Живущего в Воде. Может, Живущий в Воде и не успел бы закрыться, но жаль, что у него не было щита.

— Закрываться — это трусость… — морщится Камень.

— Нет! — возражаю. — Трусость — это бежать от опасности. А щит полезен. Если охотники станут метать в тебя дротики издалека, ты же будешь уклоняться, а не стоять на месте? Щит нужен, чтобы принимать удары. В этом нет трусости.