— Аркадий, уже заплачено. Это не обговаривается. Лена нам обоим дорога.

— Переведу тебе обратно.

— Не. Не переводите.

Он посмотрел на меня с тёплым укором.

— Ладно. Всё понимаю. Просто не хотел тебя обременять.

— Да бросьте? Как по другому-то?

Он хмыкнул и вернул мне договоры.

Лена ехала домой на заднем сиденье отцовской машины, я — следом, загрузив себе все её вещи с больницы. На Холодильной, где это случилось, я на секунду посмотрел на тротуар и тут же вернул глаза на дорогу.

Место ничем не выделялось. Машины, снег по краям, люди на остановке. Город давно забыл, что здесь произошло. Я — нет.

Дома было жарко, в духовке у Кати с утра доходил пирог. В комнате Лены уже стояла новая кровать, пониже обычной, с поручнем. На тумбочке лежали лекарства, расписанные по времени, бутылка воды и лист с упражнениями, который Аркадий зачем-то отксерокопировал в трёх экземплярах.

До комнаты Лена дошла с ходунками сама. Медленно, переставляя их вперёд и только потом делая шаг. Мы шли вокруг неё почётным караулом, который очень старался не выглядеть почётным караулом.

Возле кровати она развернулась и села. Садилась она по-прежнему в несколько приёмов, сначала нащупала край кровати рукой, потом осторожно перенесла вес, замерла на середине. И в этой паузе мы с Катей и Аркадием одновременно сделали полшага вперёд.

— Стоять, — сказала Лена, не поднимая головы.

Мы стояли.

Она закончила движение, выдохнула и посмотрела на нас по очереди.

— Так. Пока все здесь. Я слышала, как вы договаривались. Тамара Ивановна с утра, центр по вторникам, четвергам и субботам, такси в девять, такси в два, «ей нельзя переутомляться», «ей нужно делать упражнения».

— Лен, это врачи…

— Я знаю, что врачи. Мам, я не об этом. — Она потрогала поручень. — Вы все обо мне договорились. Через мою голову. Как будто привезли из магазина стиральную машину и читаете инструкцию: загрузка пять килограммов, режим «деликатный».

Аркадий открыл рот, и Катя положила ему руку на локоть.

— Центр хороший, судя по всему, как и Тамара Ивановна. Я ценю вашу заботу, правда. Меня задело, что никто не спросил, во сколько мне удобно такси.

Стало тихо. Пожалуй, лучше было спросить.

— Справедливо. Но это всё решаемо. Во сколько тебе удобно? — спросил я.

— В десять, Артём. Девять — это я ещё в душе. С этим вашим поручнем и стулом у меня сорок минут будет уходить, если никто не торопит. Я ж восстанавливаться сейчас буду — моя подвижность пока оставляет желать лучшего. И я не хочу нервничать от того, что водитель или кто-то ещё будет думать про меня «вот же слоупок».

— Лен, о тебе так никто не думает. В десять — значит, в десять.

— И в центре — пусть мне говорят, что делаем, до того, как делают. «Ножку подняли» я и сама вижу. Мне нужно понимать, зачем подняли и что должно получиться. Подробное объяснение нужно, так мне легче будет воспринимать процесс.

— Принято. Скажу им.

— А давай… давай я сама скажу, Артём. Блин, так неприятно ощущать себя беспомощной. Ты дай мне телефон сопровождающей.

Я достал свой телефон и продиктовал номер.

Она вбивала его в N73 одним пальцем, долго, пару раз промахнулась мимо кнопки и стирала, а мы втроём стояли и старательно смотрели куда-то в стену. У меня руки так и чесались забрать у неё телефон.

Не потому, что она не могла. Потому что я мог быстрее.

— Всё, — сказала она наконец и показала экран. — Сама.

— Ага. Вижу.

Катя отвернулась, пряча улыбку.

Потом ели пирог. Катя резала его толстыми кусками, Аркадий рассказывал про невролога, который «говорит, как диктор, а смотрит, как таможенник», Лена с ним спорила и тянулась уже за третьим куском, а я в основном помалкивал.

Разговор постепенно стал обычным. Не про больницу, не про процедуры, не про то, сколько метров ей предстоит проходить каждый день. Катя пожаловалась на соседку, Аркадий вспомнил какую-то историю с работы, Лена спросила меня, что происходит в офисе. На несколько минут даже получилось сделать вид, что последние месяцы были просто очень длинной дурной зимой.

Часам к восьми она начала отвечать короче и всё чаще коситься на подушку. Усталость теперь приходила быстро: ещё пять минут назад она спорила с отцом, а потом словно кто-то убавил громкость.

Катя заметила это первой, и я засобирался, пока меня не попросили. Шучу. В этом доме меня бы никто не попросил. Скорее, предложили бы остаться.

У двери Лена меня окликнула.

— Спасибо тебе за всё это. Только в другой раз ты сначала спроси, ладно?

— Не. В другой раз давай вообще без больниц. Мы же договаривались.

— И то верно! — она улыбнулась.

Марина

С Игорем Семёновичем и преподавателем математики я договорилась в тот же день, в кабинете Людмилы Сергеевны, пока Сашка ждал в коридоре. Три раза в неделю после школы, по полтора часа, до самого лета. Математику взял на себя математик, физику обещал подключить, если понадобится, а Игорь Семёнович оставил за собой программирование и всё, что вокруг него: алгоритмы, логику, задачи на соображение.

Русский обещали подтянуть силами своей преподавательницы.

Мы отдельно договорились, что занятия будут именно дополнительными, а не заменят школу. Игорь Семёнович сразу сказал, что гонять Сашку по учебнику без смысла не будет: сначала пристальнее и предметнее посмотрит, что тот уже умеет, а потом подберёт задачи по уровню.

— Если ему станет скучно, скажите, — предупредил он. — Если станет слишком трудно — тоже. Мне нужны оба сигнала.

— Договорились.

С деньгами тоже разобрались без долгих разговоров. За индивидуальные занятия я платила каждому отдельно, за месяц вперёд. Никаких абонементов, счетов и прочей бухгалтерии: договорились о сумме, я отдала деньги, преподаватели подтвердили, что всё получили. Всё предельно прозрачно и просто.

Сумма вышла заметная, но меня она не испугала. По сравнению с убытками, к которым потенциально может привести скатывание брата по наклонной, это были вполне разумные деньги. Я твердо понимала, за что плачу.

За первый месяц я, собственно, и рассчиталась сразу.

Домой мы ехали молча. В голове у меня уже сложилось расписание: три занятия в неделю, школа, дорога, перекусить что-то. Все организационные вопросы главный редактор во мне разложил по клеточкам и успокоился.

У подъезда я повернулась к Сашке.

— Саш, послушай меня внимательно. Ходить ты будешь на все занятия, три раза в неделю, без пропусков и без всяких «плохо себя чувствую». Димону с Костылём и остальной братвой придётся гулять без тебя. Я за это плачу, и от тебя мне нужно одно: чтобы ты старался. Всё остальное я уже устроила. Это тебе даст мощный толчок в жизни. Если даже сейчас ты этого не понимаешь в силу ряда причин, то позже, поверь, ты поймёшь всё.

Он немного помолчал.

— Хорошо.

— Ты точно понял?

— Понял, Марин. Буду ходить.

— Ходишь, начиная строго с понедельника.

— С понедельника.

Он кивнул, открыл дверь подъезда и придержал её для меня, чего раньше никогда не делал. Если мне память не изменяла.

Я поднялась за ним по лестнице и смотрела ему в спину. Он так ни разу и не обернулся. Не уточнил, действительно ли я думаю, что из него что-нибудь получится. Не признался, страшно ли ему было на разговоре с преподавателями. Не спросил, не буду ли я однажды жалеть, что я в него так вкладывалась.

Хмм… А если бы и спросил? Помню, как-то в прошлой жизни мне попалось короткое видео, где мужчина перед камерой сетовал, что был женат на женщине шесть лет, потом она ему начала изменять, потом они развелись. То ли в конце двадцать пятого, то ли в самом начале двадцать шестого. И, находясь еще в браке он, чтобы ей угодить, взял кредит, причём огромный, на семь миллионов вроде, и купил её в подарок какой-то новый китайский автомобиль с салона. Находясь в стадии крушения брака он там как-то добрался до её личных переписок и выяснил, что за глаза она его в общении называла «лох» и высмеивала. И выглядело это примерно так: «Ой, Галчонок, смех, да и только! Смотрю видео разные из Инсты, так настоящие мужчины дарят своим женщинам то BMW, то Mercedes, а мой взял и подарил мне китайца! Хахаха! Вот же лох позорный!»