Она поглядела на меня поверх очков. При ней я в проигрышах обычно не признавалась. Да не обычно, а никогда этого не делала. Бабушка ничего не сказала и ушла ставить чайник, а я так и стояла в коридоре в одном сапоге и прикидывала: вторник, два, да ещё формулировку про срочные запросы ему до понедельника отправить. Повод написать первой у меня, выходит, уже был, и искать его не придётся.

— Марина Андреевна, Саша сегодня не пришёл, — сказал в трубке Геннадий Ильич. — Я подождал сорок минут. Завтра же алгебра, вы в курсе?

В его голосе не было ни раздражения, ни жалобы. Скорее усталость человека, который сорок минут просидел в пустой комнате и теперь хотел хотя бы понять, что произошло.

Я была в курсе. Дата стояла у меня в ежедневнике красным, и под неё я два месяца двигала всё остальное.

Я даже помнила, когда именно поставила её красным. В тот день Сашка ещё спорил, что до алгебры полно времени и вообще он всё успеет. Я тогда ничего ему не ответила, просто внесла дату в ежедневник.

— Он вам звонил?

— Нет. Я хотел с ним ещё раз пройти систему уравнений, у него со знаками путаница. Ну, что теперь. Передайте, пусть хотя бы выспится.

Я мысленно представила Геннадия Ильича с тетрадью перед собой и красной ручкой, которой он наверняка уже успел обвести половину Сашкиных ошибок.

— Хорошо. Передам. Спасибо, что подождали.

Я поблагодарила его и положила трубку. Олеся в общем зале что-то объясняла Вере Боратовой, размахивая маркером, а в распечатке передо мной слова перестали складываться во фразы. Я взяла сумку и пошла вниз, к Вадиму.

По дороге я уже прокручивала варианты. Как выстроить разговор с Сашкой. Сначала спокойно спросить, где он был. Потом — что с завтрашней алгеброй. Потом решить, как закрыть пробел. Хотя, как тут закроешь — с этим пробелом уже никак.

Сашка открыл сам. В прихожей стояли его кроссовки в какой-то белой пыли — то ли мука, то ли что-то со стройки; куртка висела на ручке двери.

— Геннадий Ильич звонил.

— Ага.

— Где ты был?

— Бегал.

— Но твоя футболка сухая и совсем не пахнет.

— Переоделся.

— Ты по ушам мне не езди, спортсмен хренов. Где ты был?

Он тяжело вздохнул.

— С пацанами ходили-бродили. У Димона тоже завтра алгебра.

Он сказал это совершенно спокойно, будто наличие Димона автоматически объясняло всё остальное.

— Где ходили? Вы готовились?

— Марин, ну что я нового за полтора часа выучу? Он бы мне опять по третьему разу то же самое говорил, а я бы кивал. Я с утра открыл эти уравнения, и у меня всё поплыло. Я не пошёл, и всё.

Дверь в его комнату была открыта, я заметила, что на мониторе висела стрелялка на паузе, какой-то коридор с ящиками. Бабушка выглянула из кухни и спрятала голову обратно.

Я посмотрела на Сашку внимательнее. Он не выглядел выпившим, но и не выглядел виноватым и даже особенно расстроенным не выглядел. Скорее злым на собственную голову, которая никак не хотела складывать эти знаки в правильном порядке.

Я уже достала телефон. Людмила Сергеевна в списке шла на букву «Л», Дегтярёв на «Д», и я прикидывала порядок. Геннадий Ильич может приехать сюда к восьми, если Людмила Сергеевна его попросит, и ещё раз пройти знаки. За дополнительную плату, разумеется, включая и транспортные расходы. У Олега знакомые по всему городскому образованию, одно его слово, и на проверке работ на Сашкину посмотрят внимательнее. Тут не было ничего сложного.

— Не звони никому, — брат резко прервал цепочку моих размышлений.

Я подняла голову. Он смотрел мне в руки, на телефон, и говорил без всякого «ага».

— Саш…

— Я сказал. Никому. Директрисе не звони, и депутату этому своему тоже. Я сам.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

В голосе не было вызова. И это почему-то оказалось хуже. Если бы он огрызнулся, повысил голос или начал что-нибудь доказывать, я бы легко нашла способ поставить его на место. На грубость всегда можно ответить грубостью. На раздражение — давлением. В конце концов, я прекрасно умела разговаривать с людьми так, чтобы последнее слово оставалось за мной. А тут он просто обозначил границу.

Спокойно. Без демонстративного героизма и без попытки показать, какой он теперь самостоятельный. Просто сказал то, что считал нужным, и ждал, что я это услышу. И сделал это довольно правильно.

— Тогда не вздумай провалиться.

Это вылетело раньше, чем я успела подумать.

Он кивнул, словно именно этого от меня и ожидал, вернулся к компьютеру, щёлкнул мышкой, и стрелялка свернулась в угол экрана. Ещё несколько секунд он смотрел на монитор, потом снял с полки учебник, сел с ним на кровать спиной ко мне и сказал, не оборачиваясь:

— Всё, сестра, не отвлекай, пожалуйста.

Я закрыла дверь его комнаты, телефон всё ещё был в руке. Я посмотрела на экран, машинально пролистала пару пунктов меню, потом заблокировала его. Его — то есть Sony Ericsson P990i. Телефон был дорогой, по меркам обычного человека.

Деньги по-прежнему нужно было копить, поэтому на люксовые сумки, одежду, ювелирку я не тратилась. Но всё же хоть немного хотелось себя порадовать.

После того как я профукала крупную сумму у букмекера в декабре прошлого года, хотелось хотя бы какой-то маленькой моральной компенсации… Не за проигранные деньги, их я уже мысленно списала, а за измененность этой реальности, что ли. Поэтому в январе этого года и купила новый телефон. Смартфон, если точнее.

Для моего бюджета покупка была практически неощутимой. Да и пользоваться им было практично. Экран, нормальный интернет, почта, документы, календарь, заметки. Даже стилус, блин! Для человека моей профессии такая вещь была далеко не бесполезной игрушкой.

И, да, говоря про измененность реальности, тут всплыло и ещё одно отличие. Если мне не изменяла журналистская память, в той моей реальности массовый коммерческий запуск сетей 3G произошёл в году две тысячи восьмом. А тут, у нас — прямо с января две тысячи седьмого и начали. Так что Sony Ericsson P990i с его возможностями был очень кстати.

Я убрала телефон в карман и пошла на кухню.

Бабушка накрывала на стол. Поставила хлебницу, достала тарелки, резала чёрный хлеб аккуратными ломтями. Обычный вечер.

Я помыла руки, села к столу и подумала, что если бы мне в прошлой жизни перед первым прямым эфиром кто-нибудь сказал «не вздумай провалиться», я бы запомнила это на всю жизнь, и не с благодарностью. Оставалось только не ходить к нему в комнату, что я и делала. Установку он понял, пусть готовится. Пусть возьмёт за себя и своё будущее ответственность.

А я посмотрю, что из этого получится.

Артём

Адвокат Иванова-младшего говорил уже двадцать минут, и слово «травля» прозвучало четыре раза. Я считал.

— Уважаемый суд, мой подзащитный оказался заложником кампании, которую развернули против его отца. Семью медика травили в прессе, и обвинение строится на фотографиях чужой переписки, вырванных из контекста…

Примерно те же январские слова я слышал от Иванова-старшего у здания обладминистрации. Тогда Валерий Николаевич стоял перед камерами при должности, говорил уверенно и смотрел на журналистов так, будто происходящее было временным недоразумением, которое он сейчас объяснит и благополучно переживёт. Теперь он сидел в сером костюме, понурый, на задней скамье рядом с женой и сам ходил по повесткам, будучи под следствием.

Разница была хорошо заметна даже без камеры.

Похудевший, коротко стриженный сын слушал адвоката из-за решётки и смотрел в пол. Он почти не шевелился, только время от времени поднимал глаза на защитника, когда тот особенно нажимал на очередное обстоятельство.

Мне хотелось встать и спросить защитника рассказать подробнее и во всех красках, чья именно переписка про «прикольное» ДТП лежит в томе уголовного дела. Просто спросить, без всяких посторонних назидательных речей. Раз уж он так старательно говорил о чужих фотографиях и вырванных из контекста фразах, почему бы не уточнить, откуда взялась переписка самого подсудимого.