Но это так не работает. Они бросили учебу не из-за неуспеваемости и безделья, а делали осознанный выбор в пользу уже работающего и быстрорастущего бизнеса, или, как в случае с Армстронгом — следовали своей творческой мечте. И все упорно впахивали со стопроцентной отдачей!

И вот… спустя месяцы моих мытарств с братом, и через пару недель после начала учебного года преподаватель звонил мне не из-за пропусков и не из-за какой-то проблемы, а потому, что брат оказался способен взять на себя более сложную работу.

Всё, что я выстраивала вокруг его учёбы, похоже, работало. И мне было приятно это слышать.

— Конечно, не против. Я рада, что он так быстро себя показал.

— Он себя показал, да. — Игорь Семёнович помолчал. — Он вчера после пары остался. Я уже собирался уходить, а он подошёл с тетрадкой и спросил, почему поиск по фамилии идёт медленно, если книг много. Его никто не просил. Мы с ним час просидели, я ему про индексы рассказывал, потом я ушёл, а он остался в лаборатории. Вахтёрша говорит, выгоняла его в девятом часу, вы же, наверное, знаете.

Я не знала. Вчера я ужинала с рекламодателем и думала, что Сашка сидит дома и играет. Я не проверяла, когда он вернулся и чем занимался вечером. У меня не было причины проверять: после начала учёбы он не давал поводов для беспокойства — бабушка никаких сигналов не подавала, а я постепенно привыкала считать, что с ним всё в порядке, если он сам не сообщает об обратном.

— Знаю, — сказала я.

Ложь вышла короткой и, по большому счёту, ненужной. Я могла признаться, что не в курсе, но зачем было объяснять преподавателю, насколько мало я знаю о нынешних вечерах собственного брата? К тому же это не меняло сути разговора.

— Вот. Так что задачу я дам, он её переварит. Если увидите дома, что он не спит ночами, скажите мне, притормозим.

— Хорошо. Спасибо, что предупредили, — сказала я и подумала, что нужно бабушку попросить, чтобы она проследила, как он там спит по ночам, и мне рассказала.

Я поблагодарила его и ещё некоторое время сидела, глядя на слово «вопиющий». Потом перечитала абзац, вычеркнула одно из повторений и закрыла файл, не закончив правку. Нужно было развеяться немного.

С бабушкой я поговорила через пару дней, на кухне, пока Сашка был у себя. Она резала капусту на зиму и говорила, не поворачиваясь от доски.

— Внуча, ты не переживай за него. Он нормально спит и с этими своими оболтусами, кстати, больше не шарится. Димон звонил несколько раз, он ему сказал, что некогда, и всё. Сидит в компьютере.

— Опять стрелялки? Или не, не они?

— Какие стрелялки. — Бабушка сгребла капусту в таз. — Я зашла, думала, опять эти его войнушки, а там экран чёрный, и он чего-то пишет. Буквы, цифры, а потом внизу таблица выскакивает. Я спрашиваю, что это, а он говорит, бабуль, это дерево. Какое, говорю, дерево, когда там одни буквы? Умное что-то, с текстами и цифрами.

Я невольно улыбнулась. Бабушка могла отличить компьютер от телевизора и знала, что Сашка умеет на нём играть, но дальше начиналась территория, на которой все его занятия выглядели одинаково: сидит перед экраном, смотрит в него, что-то нажимает. И она не понимает, что происходит.

Я не то, чтобы специалист, мягко говоря, но полагаю, что «дерево» вполне могло быть деревом поиска, которое Сашка изучал или пытался реализовать сам. Я решила, что при случае спрошу брата, чем он там занимается, какими «деревьями». Не сейчас и не в форме проверки. Просто спрошу.

— Он хоть ест нормально? — уточнила я.

— Ест. Даже добавки просит. А что он там делает, я правда не понимаю. Сидит, пишет. Вроде и полезно, по учёбе, но та-а-ак долго. Я ему говорю: ты бы погулял, а он вежливо отвечает, что потом. И ведь не огрызается, как раньше. Спокойный стал, прилежный.

Я кивнула, не торопясь соглашаться с последним выводом. Один хороший месяц на новом месте учебы ещё ничего не гарантировал. Сашка мог увлечься, потом устать, столкнуться с первой серьёзной неудачей и снова потерять интерес. Я не собиралась заранее объявлять проблему его воспитания полностью решённой. Но всё же теперь у него было занятие, ради которого он сам отказывался от того, что прежде заполняло его свободное время — и это меня очень радовало.

Тем временем из-за двери его комнаты не доносилось ничего. Раньше, заезжая, я по звуку из-за этой двери понимала, что там происходит. Тишина за дверью была новой, и прочитать её я не умела. Но было и так понятно — либо над книжками корпел, либо программировал.

Ринат позвонил за час и приехал с контейнерами из ресторана и бутылкой красного. Алисе достался рыбный паштет, и она, как обычно, потёрлась о его ботинки и удалилась. Еду он разложил сам, пока я доставала бокалы, и сел у окна. За всё время у нас успели появиться привычки, которые никто специально не заводил. Он знал, где лежат тарелки, я не спрашивала, какое вино он привёз, а Алиса безошибочно определяла, что с приходом Рината ей тоже сейчас перепадёт угощение.

Я включила метку без всякой нужды, за левым глазом кольнуло, и над ним встало то же, что стояло с первой ночи: [Расчёт: холодный].

Метка не сообщала ничего нового, да и включила я её не ради ответа на какой-то конкретный вопрос. Скорее, по привычке проверила то, что и без проверки оставалось неизменным.

Мы поели. Он спросил про Сашку, я рассказала про задачу посложнее и про то, как он в целом погружён теперь в процесс обучения по своим люимым компьютерам, и он кивнул так же, как в тот день, когда сам советовал мне колледж. Потом он отставил бокал.

— Марин, я хочу сказать одну вещь, и мне проще сказать её прямо, чем ходить вокруг.

— Говори. Как есть. Не ходи вокруг.

— Я сюда приезжаю уже давненько. Мне было хорошо, тебе, я думаю, тоже. Но у нас это стало такой же частью договора, как двадцать процентов по бизнесу. Приехал, поужинали, и остался по умолчанию. Я так больше не хочу. Доля остаётся долей, ты для меня остаёшься партнёром и доброй подругой, и я тебе помогу по любому вопросу, где смогу. А спальня из этого набора уходит.

Он говорил ровно, без драмы, и смотрел при этом то на меня, то на свои руки на столе. Не оправдывался, не пытался смягчить сказанное. Он разделил вещи, которые до сих пор существовали рядом, и обозначил границу. В его исполнении это выглядело почти буднично, что только раздражало.

— Ты нашёл кого-то?

— К тому, что я сказал, это отношения не имеет.

— Я спрашиваю как женщина, Ринат. Партнёру ты уже всё сказал.

— Женщине я отвечу так же.

Я засмеялась так, как умела: чтобы мужчина почувствовал, что относится к пустякам слишком серьёзно. Смех должен был вернуть разговору прежнюю интонацию, в которой можно было поддеть собеседника, заставить его оправдываться или хотя бы вывести из равновесия. Но… Ринат не подхватил игру.

— Какой ты торжественный. Ну хочешь, я обижусь? Или сделаю вид, что мне всё равно? У меня оба варианта готовы, выбирай.

— Выбери сама, Марина.

Марина

— Тогда давай так. — Я придвинулась поближе к нему и провела пальцем по его воротнику. — Ты сейчас скажешь всё это ещё раз, а я проверю, насколько ты в это веришь.

Я знала этот приём. Иногда достаточно было сократить расстояние, коснуться человека, вернуть разговору привычную двусмысленность, чтобы слова перестали звучать так окончательно. Раньше мне не приходилось задумываться, почему это работает. Я просто видела результат и пользовалась им.

Он поднял глаза. Мою руку он снял с воротника и положил мне на колено, спокойно, как кладут на стол документ, который не будут подписывать.

— Марин. Ты сейчас проверяешь, работает ли ещё старый способ. Я вижу, что ты делаешь. Он не работает, я просто решил.

Это было хуже, чем если бы он встал и ушёл. Я отодвинулась обратно. Вино в моём бокале было недопито. Мне хотелось ответить резко, найти слабое место, сказать что-нибудь такое, после чего он хотя бы на секунду перестал бы выглядеть человеком, который заранее разобрался в собственном решении. Но любой выпад только подтвердил бы его слова.