Само по себе накопление ничего не доказывало. Может, человек поверил в проект и решил купить, пока монеты стоят копейки. Может, рассчитывал однажды продать дороже. Я, собственно, сам так и делаю.

— Схемы подковёрной тут не видно, — сказал я. — Пока есть покупатель, который предлагает людям деньги за монеты. И всё. Может, кто-то из айтишников поверил. Может, человек прочитал протокол и решил, что дёшево…

— А если потом вывалит всё разом?

— Куда? На какую биржу? По какому общепринятому курсу? — Я усмехнулся. — Миша, сейчас он может продать только тем, кто согласится купить. Когда появится рынок, имя, репутация, большой держатель действительно сможет надавить на цену, если начнёт продавать крупными партиями. В худшем случае остальные увидят эти продажи, испугаются и кто-то начнёт избавляться от монет. Цена просядет. Но если за проектом стоит работающая сеть, открытый код и люди, которые продолжают его развивать — начиная с меня, главного создателя, одна распродажа ещё не означает, что всё рухнет. Имеет значение, что происходит с самим проектом, а не только с кошельками ранних держателей. По блокчейну движения монет видны, напоминаю. Мы все держим руку на пульсе. Хотя и кто стоит за каждым адресом и сколько у него всего монет, цепочка не расскажет.

— Понимаю. Просто чтоб ты знал.

Миша ушёл и колпачок унёс с собой. Я остался над пятью цифрами на стикере. Пять-два-один-девять-ноль. Ник из цифр.

Кто же это может быть? Неужели и правда поверивший всеми фибрами души энтузиаст? Хмм…

И вот тут, блин, на секунду мелькнуло. Вершинина?

Ну а кто ещё в этом городе скупает тихо, через личку. Мелькнуло и пропало, и я над собой заржал, вслух, в пустом кабинете. Скоро мне в каждом подозрительном человеке будет мерещиться Вершинина — эта паскуда в юбке тщательно следит за мной и всегда старается быть тут как тут. Она-то, кстати, отлично понимает, к чему может привести Dorcoin, первая в мире криптовалюта. Моя. И чтобы ускорить процесс накопления, она вполне могла начать скупать монеты у других.

Или же не она, а преданный делу энтузиаст. Или какой-нибудь Эйнштейн от экономики.

Никаких доказательств в чью-либо пользу у меня пока не было.

Стикер я прилепил к монитору и на этом пока разрешил себе закрыть тему.

Через несколько дней, в понедельник вечером, я приехал к Макеевым. Лена встретила меня в коридоре, у самой двери, с тростью в правой руке. Она подняла закрытую зачётку, держа её двумя пальцами за уголок, словно внутри лежал документ государственной важности.

— Это тебе. На день рождения, заранее. Хахаха! Смотреть можно, трогать нельзя.

— Прямо как в музее.

— Ага, как в музее. Смотри. Сейчас покажу.

Она раскрыла зачётку сама и держала передо мной. Первая очная сессия после длительного дистанционного обучения во время реабилитации. Шесть строк за январь, свежие подписи, аккуратные печати. «Металлические конструкции. Отлично». «Основания и фундаменты. Отлично». «Архитектура гражданских зданий. Отлично». «Экономика строительства. Зачёт». «Железобетонные конструкции. Отлично». «Инженерное оборудование зданий. Зачёт». Ни одной тройки, ни одной четвёрки.

Тело выдало первым. У меня, видимо, поехала физиономия от такого трогательного момента, потому что Лена сказала «ну-ну, без слёз» раньше, чем я что-то произнёс. Потом пришла мысль, и она была про первые ночи после ДТП с обезболом, про ходунки, про такси ранним утром, про лечебную физкультуру, про лекции, на которых нельзя было просто откинуться на спинку стула и переждать боль. За этими шестью строчками стояло куда больше, чем просто экзаменационные билеты и ответы у доски. Но сами строчки об этом молчали.

— Фундаменты я сдала лучше, чем ожидала, — сказала она. — Там преподаватель попросил объяснить, почему осадка фундамента не всегда одинакова по всей площади. Я начала отвечать, а он меня перебил и спросил, что я буду делать, если заказчик уже построил половину дома, а геологию участка заказал после заливки. Я говорю: «Искать другого заказчика». Он засмеялся, а потом сказал, что ответ правильный, хотя и не по учебнику.

— И поставил отлично?

— Поставил. Сказал, что с таким подходом я хотя бы не стану обещать людям, будто фундамент можно рассчитать по фотографии участка. А я ему ответила, что фотографии бывают очень хорошие. Он сказал, что тогда пусть фотография и держит дом.

Лена улыбнулась, вспоминая, и чуть переставила трость, чтобы удобнее стоять. Я поймал себя на том, что смотрю не на зачётку, а на то, как она держит равновесие. Перевёл взгляд обратно на оценки. Она заметила, конечно.

— Не начинай, — сказала она.

— А я ничего и не сказал.

— У тебя лицо уже сказало… Про переживания…

Я хотел спросить про ногу, восстановление, не болит ли позвоночник от прихрамывания. Стандартный вопрос из списка уже стоял на языке. Я его проглотил. Она просила без инспекций, и я помнил.

— Поздравляю, студентка. Это лучший подарок на двадцать пять, и трогать я его не буду. Буду беречь его образ в своих мыслях.

— Вот и не трогай. — Она закрыла зачётку и убрала в сумку. — А завтра будет второй. Его трогать можно.

— Откуда второй?

— Увидишь. И не вздумай гадать вслух. У тебя на лице всё написано, а у папы завтра тост. Он с ним уже не первый день ходит.

Я попытался не гадать. Но… вышло так себе.

Артём

Во вторник меня разбудил телефон в семь. На экране стояло «Мама». В Чите было одиннадцать, она дождалась приличного времени у себя и не сообразила, что у меня оно другое. Или решила, что в день рождения можно.

— Артёмушка, с днём рождения, сынок. Двадцать пять. Господи, двадцать пять.

— Спасибо, мам.

Она говорила минут десять. Про соседку, про давление и про то, что зима в Чите холоднее тюменской. Спросила, не мёрзну ли я, нормально ли ем и не забываю ли надевать шапку. Я отвечал, что всё хорошо, что ем, что шапку надеваю. Она, кажется, не очень верила, но спорить не стала. В конце сказала то же, что всегда.

— Фотографии пришли. Хоть одну, где ты нормальный, не в газете, не в интернетах этих ваших. Я тебя с лета не видела, а на летних ты худой.

— Пришлю, мам. На этой неделе.

— Ты обещаешь, а потом месяц тишина.

— Обещаю. На этой неделе. А ещё ты можешь посмотреть меня на моём канале на YouTube, я же тебе объяснял и ссылку скидывал. Но про фото понимаю — для рамочки.

Она помолчала, словно хотела добавить что-то ещё, но в итоге только велела беречь себя. Я пообещал и это. Мы попрощались.

Я лежал и смотрел в потолок. Это была мать Артёма Дорохова. Она родила тело, в котором я сидел, растила его, провожала в Тюмень учиться и теперь звонила поздравить с двадцать пятым днём рождения. Эпизодическая память об этом досталась мне вместе с телом, и помнил я всё так, как помнят чужие фотографии, подписанные на обороте: знаешь, кто на них, знаешь, что было до и после, но не можешь вспомнить самого мгновения…

За три года я к ней привязался, по-своему. Не сразу и не по какому-то особому решению. Просто она звонила время от времени, рассказывала о семье, соседях, спрашивала, тепло ли я оделся, и каждый раз называла меня сынком. Ей не нужно было ничего от меня, кроме того, чтобы я был жив, здоров и иногда присылал фотографии. Она ни разу не заподозрила, что звонит не тому.

Фотографии я ей всё время обещал и всё время тянул. Дело было не в том, что я не любил фотографироваться. Каждый раз, выбирая снимок, я думал, узнала бы она подмену, если бы вгляделась в глаза. Увидела бы что-нибудь чужое за знакомым лицом или только обрадовалась бы, что сын наконец прислал обещанное. Я не знал. И, наверное, боялся узнать. Хотя, честно говоря, фотографироваться я всё же не очень-то и любил, хех.

Её любовь не была моей по праву, но за эти три года она стала для меня чем-то настоящим. От этого было тепло. И от этого же было не по себе: я получал то, чего как бы не заслужил, и не мог ни признаться, ни отказаться. Но мог периодически помогать с деньгами, что и делал.