Одно решение ведёт к другому. Потом ещё одно. И в какой-то момент ты оглядываешься назад и понимаешь, что именно из этих маленьких решений сложилась уже совсем другая реальность, чем могла бы.

Хорошее решение не гарантирует хорошего будущего. Я это прекрасно понимал. Иногда можно сделать всё правильно и всё равно проиграть. Слишком много вещей находится вне нашего контроля.

Но если вообще ничего не делать, будущее тоже не становится нейтральным. Оно просто складывается из решений, которые принимают за тебя другие.

И так во всём.

Об этом говорил и персонаж Сары Коннор: «Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами»…

Хмм…

Я спустился вниз. В больнице вечером всегда появлялось какое-то особенное ощущение тишины. Днём здесь постоянно ходили врачи, медсёстры, посетители, хлопали двери. Теперь коридоры почти опустели, только из-за стойки регистрации доносились приглушённые голоса.

Внизу, возле больничного входа, работал телевизор. Несколько человек смотрели вечерние новости. Я услышал что-то про Кирилла Иванова и задержался.

На экране показывали его отца.

Артём

Мужчина возле здания администрации области стоял перед микрофонами, вокруг толкались журналисты. Он говорил уверенно и сердито. Назвал задержание сына травлей семьи медика. Сказал, что публикации последних дней создали давление на следствие, а обвинение строится на чужих словах и вырванной из контекста переписки.

Я с интересом всмотрелся.

На экране отец Кирилла выглядел совсем иначе, чем его сын. Собранный, спокойный, привыкший разговаривать с людьми, которые будут его слушать. Он не оправдывался. Он формулировал версию событий.

Журналисты задавали вопросы одновременно.

— Вы считаете, что задержание политически мотивировано?

— Я считаю, что моего сына сделали удобной мишенью, — ответил он. — Общество требует виновного, пресса требует громкого материала, а следствие оказалось под этим давлением. Но давление общественности не заменяет доказательств.

Кто-то спросил про переписку.

Иванов-старший чуть помедлил.

— Переписка сама по себе ничего не доказывает. Люди пишут друг другу всякую ерунду. Особенно молодые. Глупости, ляпы, всякий компот из фраз. Там много слов, которые невозможно трактовать буквально.

Какая-то миниатюрная журналистка внезпамно громко задала вопрос, который прозвучал как гром среди не очень ясного неба:

— Валерий Николаевич, а вы планируете подавать заявление об отставке?

Все вокруг замолчали в ту же секунду. Иванов посмотрел на неё с нескрываемой злобой.

— Нет. А почему я должен это делать? Я не планирую, работа продолжается в штатном режиме.

И он снова заговорил о травле семьи и потребовал прекратить спекуляции.

Я смотрел на экран и почти физически чувствовал, как меняется ситуация.

Ещё вчера Кирилл Иванов был просто человеком, против которого собирали доказательства. Теперь у его семьи появилась публичная позиция (очередная). Они собирались отбиваться (снова). И делали это не через истерики, а через телевидение, прессу и привычные связи.

Я запомнил формулировки. Особенно про давление на следствие.

Если они сами начнут давить на Гуськова, начнут искать слабые места в материалах, поднимать связи, звонить нужным людям и одновременно формировать общественное мнение, дело может очень быстро превратиться из расследования в борьбу.

А к борьбе я был готов. Мы все были готовы.

Я посмотрел передачу до конца сюжета. Потом вышел на улицу. Ледяной ветер тянул от парковки, и пришлось застегнуть верхнюю одежду.

Так как Лена уже спала, я направился домой.

Денежные переводы за выигрыш от ставки я, кстати, получил, вопрос был закрыт. Продолжал регулярно посещать психолога Юлию Александрову — спокойно и ровно приводить свои мысли в порядок и постепенно избавляться от мусора в голове.

А вот с «Умным Городом» всё было не так ровно. Десять дней, которые дал мне Дегтярёв, растянулись почти в две недели. Сергей Алексеевич дважды переносил встречу: у Дегтярёва шла сессия областной думы, бюджет, потом ещё что-то по тому же бюджету. Назначили новую дату. Я даже не расстроился. Работы от переноса меньше не стало, зато появилось время съездить туда, куда по-хорошему стоило съездить сразу.

И мы с Бондаренко и Женей поехали на узел.

Женя был из новых. Тихий, с толстой тетрадью и мультиметром в кармане куртки. На собеседовании он спросил, кто будет отвечать за питание на объектах, и я тогда не нашёлся, что ответить. Теперь мы ехали это выяснять.

Место на карте было замечательное. Здание районной управы на перекрёстке, где сходятся три потока: с моста, из центра и с объездной. Высокое крыльцо, обзор во все стороны, рядом уже висела старая камера какой-то охранной фирмы. И, по документам, там было отапливаемое техническое помещение с подведённой линией.

По документам…

На месте нас встретил завхоз. Мужичок невысокий, в свитере поверх рубашки. Лицо уставшее. Судя по всему, ему с утра уже звонили из администрации, и не один раз.

— Вам в подвал… — сказал он, почесав голову. — Только ключа у меня нет.

— А у кого же он тогда есть? — спросил Бондаренко.

— У Галины Петровны. Она на больничном.

Виталий улыбнулся. Причём так, как будто ничего другого и не ожидал услышать.

— Ок, парни. Тогда пока смотрим, что можно посмотреть без ключа.

А потом он обратился к завхозу:

— Всё-таки попробуйте что-то придумать по поводу ключа пока мы тут. Это важно.

— Ну-у-у… я это… постараюсь. Но не обещаю.

Без ключа можно было посмотреть немного. Вводной щит на лестнице, распредкоробку, замотанную синей изолентой, и старую камеру над крыльцом. Провод от неё шёл вниз по стене и заходил в подвал. Прямо за ту самую дверь, которую нам никто не мог открыть. Ну, конечно же!

Женя остался фотографировать щит. Я решил посмотреть, куда вообще выводится сигнал со старой камеры и что охрана видит с неё сейчас. Нельзя было ограничиваться просто тем, что висело снаружи. Важно было понять и существующую схему: работоспособность камеры, кто её смотрит и насколько вообще можно доверять картинке.

Я пошёл на вахту, к монитору. Охранник разгадывал кроссворд и, не отрываясь от него, повернул ко мне экран.

На экране шёл «снег». Не тот, что за окном, а серая мелкая рябь по всему кадру. Угол крыльца сквозь неё только угадывался, и то если очень постараться.

— Это давно так? — спросил я.

— С начала осени. Мы звонили, говорили. Нам сказали, что камера старая.

Ну, раз старая, то тогда, конечно, всё понятно. Вопросов больше нет…

Я постоял у монитора ещё немного. Помехи на старых камерах — вещь обычная, этим меня не удивишь. Но тут было что-то не то. Время от времени изображение почти собиралось: крыльцо на полсекунды проступало сквозь рябь… и снова рассыпалось в серую кашу. Как будто камера изо всех сил пыталась что-то показать, но ей чего-то не хватало. Силёнок, что ли.

Ключ-таки нашёлся минут через сорок. Галина Петровна к нему, как в итоге выяснилось, отношения не имела вообще никакого. Ключ был у охранной фирмы, которая снимала у управы половину подвала. Приехал их сотрудник, молодой, в пуховике, покрутил в руках наши бумаги из администрации и дверь всё-таки открыл. С таким лицом, будто он тут ни при чём, случайно проходил мимо и ни под чем никогда в жизни не расписывался.

В документах это помещение называлось «отапливаемое техническое». Хех. В реальности это была бетонная коробка с инеем на дальней стене. Посреди комнаты стоял стол, на столе дуйка, у которой кто-то отломал ручку. Дуйка была включена в удлинитель, туда же воткнули блок питания камеры и какую-то штуку, очень похожую на зарядку от мобильника. А сам удлинитель, в свою очередь, торчал из единственной розетки на всю комнату.

Одна розетка. На всё. Вот вам и «умный город», приехали…