Слов «но» и «однако» в тексте не было. Наталья Борисовна, прочитав ответ, спросила, точно ли я хочу признавать свою подпись. Я хотел.

Вершинина перепечатала ответ целиком, без комментария. И это было самое неприятное из того, что она могла сделать, потому что любой комментарий я бы оспорил.

Вечером я сидел в кабинете над остывшим земляничным чаем и думал, что я, кем я был в прошлой жизни, такого ответа не написал бы. У того меня был отдел, умевший за полдня превратить любой сбой в «плановые работы», и юрист, у которого через час было ясно, чья именно подпись стоит на схеме. Я считал это хорошей работой, потому что клиенты после этого оставались и деньги продолжали идти. Здесь у меня стояла сеть, которая должна была работать без человека, и десятки камер без меня. Обе за одну неделю показали одно и то же: когда они ломаются, они молчат…

Я допил холодный чай и начал искать в телефоне номер Фили — он был не в офисе. Потому что у Фили был номер Сани.

Сани Суркинова.

Да, того самого интереснейшей жизни человека: днём — госслужащего, офицера, а по ночам — развесёлого шмаровоза. Пришло время мне порешать кое-какие щекотливые вопросы с Саней, хехехе…

Марина

Итоги пилота мы с Дегтярёвым разбирали в конце сентября — начале октября у него в кабинете в облдуме, после заседания группы. Три месяца пилота растянулись больше чем на полгода из-за летних отпусков в обоих департаментах и других неотложных дел. Сергей Алексеевич сидел с блокнотом до семи, потом Дегтярёв сказал ему «спасибо, на сегодня всё», и тот вышел так же тихо, как выходил с каждого заседания. На столе остались две версии сводки, его блокнот и распечатка с пометками, которые мы с Дегтярёвым успели сделать за последние сорок минут.

Спор шёл о цифрах. Два департамента за это время получили сорок один запрос, из них девять срочных. На срочные в сутки ответили в шести случаях. Я считала, что три провала из девяти — это треть, и писать надо «треть». Дегтярёв считал, что шесть из девяти — это две трети, и в докладе для губернатора должны стоять две трети. Формально мы оба говорили об одном результате, но я хотела, чтобы в документе осталось то, что не получилось, а он — чтобы было видно, чего удалось добиться.

— Марина Андреевна, вы хотите, чтобы пилот распространили на всю администрацию или чтобы его закрыли?

— Я хочу, чтобы они перестали считать сутки подвигом.

— Безусловно. Но подвигом они перестанут считать, когда это станет нормой для всей администрации, без нашего присмотра. Нормой это станет после положительного доклада. Две трети, Марина Андреевна.

Он произнёс это ровным тоном, словно речь шла о способе оформить таблицу, а не о том, какую часть результата мы собираемся показать губернатору. Я посмотрела на обе версии сводки. В одной первой строкой шло количество запросов, во второй — доля ответов в срок. От перестановки цифры не менялись, но… ммм… впечатление получалось разное.

Он сварил кофе, поставил мою чашку ручкой вправо. За окном было уже темно. Я смотрела на его пробор в чёрном стекле и чувствовала то же, что в феврале. Только тогда меня занимало любопытство, а теперь к нему примешалось раздражение, которое я пока не могла толком объяснить даже самой себе.

Я обошла стол и взяла у него из рук чашку, прежде чем он успел поставить её на место.

— Олег Владимирович. Хватит на сегодня про трети.

Он не двинулся, и я включила метку, потому что мне нужно было знать, прежде чем делать следующий шаг. Над ровным пробором встало [Интерес: Личный], за левым глазом кольнуло остро, как это обычно бывает. Я удержала взгляд на метке ещё мгновение, проверяя, не ошиблась ли в прочтении. Нет. Это было не служебное расположение и не вежливое внимание к коллеге.

Я поставила чашку на стол, взяла его правую руку с кольцом и положила себе на талию. Кольцо было тёплым. Потом я наклонилась и поцеловала его первой. Он ответил не сразу, и в эту секунду промедления я успела почувствовать, как его аккуратность сдаётся, и удовольствие от этой секунды я запомнила отдельно от всего остального.

Подробности остались в кабинете…

Женатый мужчина на полчаса перестал быть депутатом, и это я у него отняла, вместе с выдержкой и с его «безусловно». Я лежала потом на кожаном диване у стены и чувствовала себя как после подписанной сделки, в которой контрагент заранее считал себя сильнее. Победа была вполне осязаемой: я сделала первый шаг, он его принял, и теперь уже нельзя было притвориться, будто между нами ничего не произошло.

Я ждала, что сейчас он оденется и посмотрит на часы, а дальше будет дорога домой. Он надел рубашку и застегнул обе запонки. Потом снова включил кофеварку, и через пять минут одна чашка стояла у меня на подлокотнике, а сам он сидел на полу, спиной к дивану, со второй, и зачем-то рассказывал, как Людмила Сергеевна в девяносто восьмом выбивала у города отопление для колледжа. Он говорил о ней с уважением, вспоминал, кто тогда затягивал решение, кто помогал и сколько времени ушло на согласования. В его рассказе не было ни попытки произвести на меня впечатление, ни желания оправдаться за то, что случилось между нами. Странноватая тема, конечно, в такой момент, но… мужчины и не такие темы после близости могут поднимать. Не стал обсуждать голы Александра Кержакова — и на том спасибо.

Я слушала и пила кофе, лёжа на его диване в девять вечера, и вставать мне не хотелось. Это меня взбесило. Я готовилась к победе и получила её, а теперь лежала и не хотела уходить, хотя Вадим внизу, наверное, читал уже вторую книжку подряд.

«Мы с супругой» он вставлял в разговор часто и охотно, на лыжах они ходили, закалялись, делали то, делали сё… но за этот вечер фраза не прозвучала ни разу. Тёплое кольцо на его правой руке я видела с первого фуршета прошлой осенью, и сегодня оно никуда не делось, я держала его в ладони. Он не обещал мне ничего, и я ему тоже, и, одеваясь, я повторила это про себя дважды, на случай, если через месяц захочется вспомнить иначе. Я не собиралась просить у него объяснений, требовать решений или выяснять, что он теперь обо мне думает. Но отсутствие требований ещё не означало, что мне всё равно.

В машине, когда Вадим вёз меня домой через полупустой центр, я думала о том, что со мной происходит. В прошлой жизни Вероника Кустова к сорока четырём годам умела получить любого нужного человека, и это был навык, как вёрстка: источник, чиновник, мужчина, редактор, разница была только в сроках. Я получала человека и отпускала, а что бывает после «отпустить», узнать было некогда, потому что дальше начинался следующий номер…

Марина

Я смотрела на огни за стеклом и пыталась понять, всё же в какой момент стала считать всё происходящее рабочим материалом моего жизненного пути. Сашка не был для меня очередным источником (если только — проблем), Ринат не сводился к его доле в бизнесе, а Дегтярёв не помещался в простую схему, где я добивалась своего и уходила первой. Мне не нравилось, что я не могла заранее определить, чем закончится каждый из этих сюжетов. Ещё меньше нравилось, что теперь мне хотелось узнать.

В голове просто каша…

Дома Алиса встретила меня в коридоре, потёрлась о мои ноги и посмотрела на мои туфли, а потом удивлённо мне в глаза. Паштета в туфлях не оказалось.

Но он был в сумочке. Вкусный рыбный паштет, который я купила в магазине вместе с другими продуктами, заскочив туда по дороге домой.

Иванову-старшему дали десять лет строгого режима. Приговор зачитали в начале октября. В основу обвинения легли несколько эпизодов мошенничества, злоупотребления должностными полномочиями и получения взяток. Дело вели плотно. Папку с выписками и служебными записками следствие получило от нас давным-давно, через канцелярию, с входящим номером, а человек из департамента, который полгода присылал нам документы без подписи, после возбуждения дела пришёл к ним сам и, судя по срокам, рассказал больше, чем присылал.