Он поднял на меня глаза и ждал, что я договорю.

Я хотела напомнить, что знала что он справится, что всё у него получится, что родители бы гордились. Всё это было правдой, но в тот момент любые слова казались слишком большими для обычного семейного ужина. Сашка и без меня знал, сколько всего стояло за этим аттестатом. Поэтому я сменила вектор беседы.

— Ну так что, значит, студент почти?

— Почти. — Он выдохнул и взял кусок пирога. — В июле ещё вступительные.

— Сдашь. Я в этом даже не сомневаюсь. К тому же, они тебя знают, знают твоё усердие.

— Ты только не звони никому.

— Не буду. Мы же договорились — всё сам.

— Да. Просто напоминаю.

Он откусил пирог и принялся жевать всухомятку с таким сосредоточенным видом, будто разговор был окончен и возвращаться к нему не имело смысла. Я не стала настаивать. За последние месяцы он научился сам решать, кому и когда рассказывать о своих делах, и мне оставалось только привыкнуть к тому, что он уже не маленький мальчик, которого можно было расспросить до последней подробности. Я его знала относительно недолго по понятным причинам, но всё же он был в том возрасте, когда у меня на глазах рос и заметно менялся. Мужал.

Бабушка вернулась с чайником, посмотрела на нас по очереди и вытерла глаза концом фартука так, чтобы было похоже на пар от чайника. Потом сказала, что отец бы сейчас полез в кладовку за наливкой, в старом доме, в такой момент неловкого молчания, и сама засмеялась сквозь слёзы.

— А потом ещё начал бы объяснять, что по такому случаю положено, — добавила она.

— И обязательно налил бы себе больше всех, — сказал Сашка.

— Это точно, — ответила бабушка.

Они засмеялись, и бабушка наконец села за стол. Она подложила Сашке ещё кусок пирога, хотя он уверял, что больше не хочет, а потом принялась рассказывать какую-то историю про отца, которую я слышала уже не раз за последние полгода. Я не стала её останавливать. Пусть рассказывает. Пусть Сашка слушает, если ему хочется.

Над братом и над бабушкой никаких меток не было, и я не стала проверять это второй раз. Видимо, не было потому, что по их эмоциям в тот момент было всё слишком очевидно и без посторонних подсказок.

В комнате с фотографии улыбались родители, рядом с ними стоял синий аттестат, и Сашка улыбался с набитым пирогом ртом. Тёплая семейная атмосфера, насколько это возможно…

Артём

Сеанс ментальной терапии закончился в семь. С апреля мы встречались раз в неделю, по средам. Юлия Дмитриевна закрыла блокнот, положила ручку поперёк обложки и не встала. Обычно это означало, что разговор ещё не окончен, хотя отведённое время уже вышло.

— Артём, вы у меня сегодня последний. Я собиралась выпить кофе через дорогу, там открыли летнюю веранду. Составите компанию? Вне кабинета, без блокнота.

Она спросила буднично, словно предлагала задержаться после работы коллеге. Я посмотрел на неё, пытаясь понять, предусмотрен ли у этого приглашения какой-то второй смысл, который я должен распознать.

— Просто кофе? — уточнил я.

— Просто кофе.

Я сказал «да» раньше, чем успел подумать, с кем сегодня ужинаю и во сколько я собирался вечером заскочить к Макеевым. Вспомнил, прикинул время и решил, что успею. В конце концов, никто не запрещал мне выпить чашку кофе с человеком, с которым я полгода разговаривал каждую неделю. По крайней мере, формально всё выглядело именно так.

Веранда была деревянная, с пластиковыми стульями и большими зонтами. Между столиками оставили узкие проходы, и официантке приходилось протискиваться боком, когда кто-нибудь отодвигал стул. С улицы тянуло тёплым воздухом и автомобильными выхлопами. За соседним столиком мужчина в светлой рубашке разговаривал по телефону, прикрывая свободное ухо ладонью. А за столиком напротив, через один, сидела девушка и строила ему глазки.

Юлия взяла капучино и эклер, я заказал чёрный кофе без сахара. Официантка принесла всё сразу, вместе с бумажными салфетками в пластмассовом стакане, поставила чашки на стол и ушла принимать заказ у следующей компании.

В кабинете Юлия сидела прямо, почти не откидывалась на спинку кресла и держала блокнот так, чтобы при необходимости записать сказанное. Здесь она устроилась боком, положив локоть на спинку стула. Волосы она заправила за ухо. В привычной обстановке я воспринимал её как специалиста, который внимательно следит за каждым моим словом. На веранде передо мной сидела молодая женщина, пришедшая выпить кофе после рабочего дня.

— Вы сегодня пришли не в настроении, как мне показалось, — сказала она. — Я не спрашивала на сеансе, потому что мы занимались другим. Спрошу сейчас, если можно.

— Да не то, чтобы не в настроении, скорее я был погружен в мысли по поводу подробного отчёта от стороннего специалиста о проекте, над которым я уже несколько месяцев плотно работаю.

Она чуть наклонила голову, ожидая продолжения.

— Он нашёл и сформулировал замечания, в том числе и очень важные. Некоторые я сам должен был увидеть. Мы полгода работаем, а человек со стороны за один присест прочитал техническую документацию, которую я ему отправил, и показал, где у нас дыры.

— И что в этом плохого?

— Он прав по всем пунктам, вот что плохого. Я не доглядел. Хотя, в этой области у него компетенция повыше, чем у меня. Но тем не менее… возвращаясь к одной из тем наших сеансов, про самозванца. Насколько я сам компетентен.

Она улыбнулась. В кабинете Юлия улыбалась, иногда негромко смеялась одними глазами, но здесь улыбка вышла открытой, непринуждённой совершенно не похожим на её привычную сдержанную реакцию. Девушка за соседним столиком, которая строила глазки соседу, обернулась, и Юлия прикрыла рот ладонью.

— Вы не можете всего знать. Тем более, вы сами говорите, что уровень знаний в области вашего проекта повыше.

— Ну да…

— Он подсказал, вы учитесь, оттачиваете своё мастерство. Вполне обычный процесс. Вам не нужно корить себя. Фридрих Ницше тоже не стал за один день тем великим человеком, каким его узнал весь мир.

Хмм… Ницше, значит. Свободный человек, который не зависит от религиозных запретов, стадного мышления или старых традиций. Презрение к «морали рабов». Самореализация, самосовершенствование, преодоление себя, рост и созидание. Вот, значит, каковы ваши взгляды на жизнь, Юлия Александрова… Недурно. Очень даже недурно. Если иметь в виду именно то, что пытался донести Фридрих, а не грубейшую фальсификацию со стороны его сестры, антисемитки и расистки, которая из кожи вон лезла, чтобы выслужиться перед фюрером.

— «Ты должен стать тем, кто ты есть», — задумчиво произнёс я. — Хороший выбор для утешения человека, который привык требовать от себя невозможного.

— Вы считаете, это утешение?

— Ммм… Пожалуй, нет. Скорее, напоминание, что становление важнее соответствия собственному идеалу.

Юлия загадочно улыбнулась, отломила кусочек эклера, стряхнула крошку с пальца и отпила капучино.

Я пил кофе и смотрел на улицу. Летний вечер стоял светлый… По тротуару шли люди с пакетами из магазина, кто-то остановился у газетного киоска, возле которого уже собирались закрывать ставни, кто-то просто стоял и курил, кто-то шёл, уткнувшись в мобильный телефон. Каждый занимался своими делами, решал повседневные вопросы, думал о покупках, ужине, завтрашнем утре. Их жизнь не казалась проще моей, нет, просто… эмм… просто…

Артём

…просто никто из них не ждал от меня решений, от которых зависели чужие деньги, работа или будущее. Я мог сидеть за столиком, пить кофе и смотреть на улицу, не просчитывая последствия каждого следующего шага, не продумывая бизнес-план на запуск первой в мире криптовалюты. На несколько минут мне не нужно было быть человеком, который за всё отвечает, а, значит, и не было возможности почувствовать себя самозванцем, а потом от стресса начать читать короткое сообщение от Лены или Ярика три раза, доставая и убирая телефон.