— Так, продолжай, — сказал я, откинувшись на спинку кресла.

— Понимаешь… Я бродяга из подворотни, если уж по-честному. Из обычной тюменской подворотни. Нас, то есть, меня с друзьями, так и называли — «нахаловские» бродяги. Собственно, поэтому у меня и получилось легко найти мою ночную подработку. Удалось отучиться в школе, удалось окончить ВУЗ. Не ахти какой, но всё же — высшее образование. А потом…

Он вздохнул тяжело.

— А потом аттестация, звание лейтенанта и вот я оказался в системе. Где спокойно и предсказуемо. Куча льгот, включая и льготный ранний выход на пенсию. Просто сидишь, тупишь, бумажки перебираешь, зарплату получаешь и стаж капает.

— То есть ты на своей работе не по призванию?

— Ты угараешь что ли? Хахаха! — неподдельно рассмеялся Саня. И так заразительно, что и я вместе с ним, осознав, насколько смешной был мой вопрос. — Там по призванию от силы может процентов десять. А остальные все залетные пассажиры, как и я. Кто-то, чтобы уберечься от плохой компании, кто-то из-за льгот, кто-то, ничего из себя не представляющий, ущербный, озлобленный, из-за доступа к власти и погонам, кто-то, чтобы от службы в армии откосить, кто-то, чтобы перед девчонками щеголять в форме, кто-то из-за того, чтобы когда-нибудь в будущем получить от министерства сертификат на частичную оплату покупки квартиры. Смотри, Артём, большая доля офицеров в любой военизированной структуре — выпускники военных институтов, академий, училищ. А кто эти ребята в основной своей массе? Я общался с такими, хватает у меня таких знакомых, и понял одну простую вещь — это те, кто оказались там совершенно случайно, потому что родители запихнули через взятки, через связи. Причём запихивают и вообще непригодных для подобной работы… морально-этически, так сказать: чрезвычайно задротистых ботанов, крыс — которые постоянно воруют у своих же, откровенных уголовников и беспредельщиков, наркоманов, алкашей. Кого-то отчисляют по ходу дела, но многие и выпускаются. Вот и те, кто через аттестацию с гражданки — примерно такая же история отчасти. Так что, о призвании говорить не приходится.

Тут мне даже нечего было возразить, я сам от знакомых из своей прошлой жизни знал, что так оно и есть.

— Сань, так ты сам пришёл к этому? Или тебя тоже… своего рода запихнули?

— Хмм… Ну… Между нами говоря, на меня давили родственники — мать, тетки, бабки. Мол, что шатаешься, как неприкаянный, тебе под погоны надо, человеком будешь, всё лучше, чем со своей шпаной тусоваться. Я им говорил, что — какая шпана, я уже не в школе давно, скоро выпуск из ВУЗа, работа и всё такое. А они на меня давай давить, мол, Сашка, совсем ты мать не жалеешь, хочешь до инфаркта довести. Иди на госслужбу, не расстраивай маму. Условный четвероюродный дядя Фёкл Фёклович тебе поможет туда устроиться.

Секундочку… Что-то мне это напоминало. Мальчик, попадающий под тотальное гиперопекающее и подавляющее влияние женского коллектива. Ну да… Точно! Классическая дисфункциональная семейная модель, называемая «бабьей ямой». Радовало лишь то, что Саня был достаточно смел, чтобы быть честным со мной.

— Хорошо. Я тебя понял. Саня, тогда у меня возникает к тебе логичный вопрос — а чего хочешь ты сам? Ты готов положить свою жизнь на алтарь потакания своим родственницам? Готов потратить как минимум двадцать лет своей жизни, болтая бесцельно линейкой по жалюзи?

У Сани совсем пропала улыбка и былая уверенность с лица. Он встал, подошёл к окну. Постоял задумчиво несколько секунд, глядя в него, а затем повернулся ко мне.

— Знаешь, иногда накатывает что-то внутри, свербит. Есть ощущение, что в тягость. Есть ощущение, что… что для меня это пустая трата времени.

— Может, поэтому ты сейчас и здесь? Потому что я разглядел в тебе нечто помимо таланта искусного спикера? Здесь тебе не придётся гонять мух из одного угла в другой. Здесь ты будешь заниматься тем, в чём у тебя, возможно, и есть призвание. Тебе промыли мозги про так называемую «стабильность», но это иллюзия. О какой вообще стабильности может идти речь, если молодой офицер, чтобы «стабильно существовать» вынужден подрабатывать извозчиком проституток по ночам? У меня в компании ты можешь обрести личностное развитие, и свободу, в которой ты, очевидно, нуждаешься. И солидное жалование, при которым ты по ночам сможешь спать, а не заниматься непонятно чем.

— Блин, Артём, у меня диссонанс от того, какой у тебя биологический возраст и на какой возраст ты рассуждаешь о жизни. Мудрец Конфуций в голове молодого парняги! — сказал Саня, снова глядя в окно.

— Да просто я называю вещи своими именами. Кстати, а что у тебя с армейкой, Саня? Всё ровно?

— Да, этот вопрос уже давно закрыт насовсем, — ответил он и вернулся на стул.

Я улыбнулся и придвинул к нему листок с цифрой.

— В общем, подумай. Мне нужен человек, которому я смогу доверить разговоры с прессой, публичные выступления и всю эту историю с Вершининой, которая главред «Медиа72». Капец, назойливая мадам. Не обещаю, что будет спокойно. Но обещаю, что ты не будешь сидеть без дела и у тебя будет творческая свобода в рамках политики нашей компании.

— Дай мне время подумать и всё взвесить. До завтра. Я позвоню в десять утра. По рукам?

— По рукам.

На следующий день Саня позвонил мне на сотовый, как и договаривались.

— Артём, я подумал хорошенько и я принимаю твоё предложение.

— Сколько времени потребуется на увольнение?

— Один месяц по закону, с момента написания рапорта по собственному, который я собираюсь написать немедленно. Но у меня тут с кадрами всё на мази, поэтому смогу у тебя начать осваиваться уже через три недели. Хотя, первую неделю без публичных выступлений, чтобы не возникло юридических недоразумений. Через месяц — уже официально у тебя.

— Хорошо, договорились. Через три недели погружение в новую должность, ещё через неделю — официальное трудоустройство. Сань, у меня тут дресс-кода нет — хоть в банном халате и в валенках, главное — чтобы делал дело на совесть. Но учитывая специфический характер твоей работы — ведь ты будешь фасадом компании, я хочу, чтобы, находясь в публичном пространстве, таком как интервью, круглые столы и тому подобное, ты был в строгом костюме. Как у тебя с этим?

— Нет проблем, есть такой костюм с синим оттенком, белые рубашки, галстуки.

— Вот и отлично.

— И визитки. На визитках должно быть написано «руководитель отдела по связям с общественностью Суркинов Сан Саныч» и всё такое.

— Естественно. Будет «руководитель отдела» и на визитке, и на табличке на двери твоего кабинета. Больше не шмаровоз.

Он помолчал.

— Руководитель отдела — это звучит. Для зайки Ви в приёмной будет звучать солидно.

— Саня, в личную жизнь не лезу, но твои шашни не должны влиять на качество работы тебя самого и моих сотрудниц!

Артём

— Артём, я человек деликатный. Всё понимаю.

— Вот и замечательно. Встречаемся через три недели, у меня в офисе, в девять утра. Ближе к сроку Виолетта тебе позвонит, чтобы подтвердить встречу.

— Договорились.

Мы закончили разговор. Впервые за долгое время перспектива общения с прессой перестала казаться неизбежным наказанием. По крайней мере, теперь у меня был человек, который мог превратить неприятный разговор в рабочую задачу, а рабочую задачу — в повод для очередной шутки. Хах, Вершинина, наверное, будет от желчи извиваться, как уж на сковородке. Мало того, что не любит меня, так теперь у меня есть такой пиарщик, которому палец в рот не клади — откусит по локоть.

В тот день я забирал Лену от корпуса ТюмГАСУ, где-то около четырёх. Она вышла сама, с тростью в одной руке и сумкой на плече другой. Шла уже довольно уверенно, хотя на ступеньках крыльца по привычке держалась за перила.

Я открыл ей дверь машины. Она устроилась на сиденье, пристроила трость рядом и пристегнулась.