Но за это выводят из зала. А я обещал Гуськову никакой самодеятельности.

Лена сидела слева от меня, Катя с Аркадием дальше. Трость она держала между коленями, двумя руками за рукоять. Сидела спокойно, только пальцы иногда чуть сильнее сжимали её.

Ходунки остались дома у Макеевых ещё с мая. В суд она шла от машины сама, с тростью, с Катей у локтя, и на ступеньках крыльца я удерживал её руку.

Прокурор говорил короче и перечислял по томам: переписку с телефона самого подсудимого, детализацию звонков в ту ночь, заключения экспертиз, показания свидетеля Юры с очной ставки и справку поликлиники о том, что водителю «стало плохо» — липовую справку.

Каждый пункт был скучным. В том числе поэтому и убедительным.

Газетные заголовки прокурор не упоминал вовсе. Они вообще не имели особого значения для доказательств по делу, и чтобы не давать возможность адвокату за них зацепиться, как за спасительную соломинку.

Гуськов довёл дело до ума железобетонными фактами.

Судья объявила, что удаляется для постановления приговора, и мы вышли в коридор.

Ждали два часа с лишним. Коридор был длинный, с окнами на одну сторону и скамейками на другую, и в середине мигала лампа дневного света. Воздух постепенно становился тяжёлым от человеческого присутствия, хотя людей здесь было не так уж много. Кто-то несколько раз выходил покурить, кто-то звонил по мобильному и вполголоса объяснял, где находится. Мне пару раз скидывали несрочные сообщения по работе Паша и Кит.

Потом разговоры стихали, и снова становилось слышно только шаги за дверями и редкий скрип скамеек.

Ивановы-родители стояли у дальнего окна отдельно от всех. Аркадий ходил туда-сюда с телефоном. Катя сидела с сумкой на коленях, а Лена рядом с ней молчала.

Первые полчаса время ещё двигалось нормально. Потом началось то самое состояние, когда человек каждые несколько минут смотрит на часы и каждый раз удивляется, почему прошло всего пять минут.

Гуськов появился из боковой двери, увидел нас и подошел. У бедра он держал папку, как обычно. Был в чёрном костюме с галстуком, не по форме

— Артём Сергеевич. Аркадий Леонидович.

— Как думаете?.. — спросил Аркадий.

— Материалы выдержали, — сказал Гуськов. — Остальное у судьи, и я туда не хожу.

Он кивнул Лене, посмотрел на её трость, ничего про неё не сказал и ушёл в ту же дверь.

Вскоре я поймал себя на том, что смотрю на судейскую дверь и пробую вызвать тег. Ничего не вышло, как и не должно было: на человека за закрытой дверью тег не действует. Да и… о чём, собственно, тег вызывать? О технической исправности судейской папки из картона? Вне моих компетенций… Если только сам по себе однажды не откроется более высокий уровень «тегового просветления»!

Зато лампа на потолке послушно выдала [Светильник: Стартер неисправен], и в висок въехало так, что я на минуту прикрыл глаза. Очень полезно, приговор мне не узнать, а стартер определяется без ошибки.

Я посмотрел на лампу ещё раз. Мерцание стало раздражать сильнее. В другой ситуации я бы просто попросил кого-нибудь разобраться, но сейчас даже такая мелочь почему-то казалась частью этого бесконечного ожидания.

Лена поднялась и медленно пошла к окну. Резиновый наконечник трости тихо постукивал по плитке, но в полупустом коридоре это было слышно, и Ивановы у дальнего окна обернулись. Я привстал. Катя посмотрела на меня, и я сел обратно. Лена дошла до подоконника, оперлась на него и стояла там спиной к нам, глядя на двор.

Хмм… а ведь совсем скоро запустится в продажу iPhone, самый первый который. Что для моих долгосрочных планов приятная новость. Пока — в США, но это детали. А вот продажи первого официально представленного в России смартфона от Apple, iPhone 3G, должны стартовать больше чем через год, если мне память не изменяет. Подумалось что-то… И кто бы мог вообразить в две тысячи седьмом, что в две тысячи двадцатых iPhone станет своего рода разменной валютой у сотен тысяч недалеких дам, которые сначала начнут продавать самих себя ради заветного телефона, а потом вообще начнут требовать, закатывая истерики, вымогать их у мужчин в обмен на так называемую «женскую энергию» или на рождение ребёнка. Хах! И что самое интересное — многие жалкие «тюбики» будут эти требования выполнять с раболепием, покупать iPhone. Жертвуя своими собственными целями, стремлениями, нуждами, работая на трёх работах, залезая в кредиты — лишь бы нитакуся к нему по ночам в ближайший месяц была благосклонна.

Дичь и позорище.

Позорище и дичь.

А чего только стоят эти страшные утки с накачанными филлером губами и бесконечными селфи с iPhone, где главная цель не в их внешности и не в ведре роз на заднем плане, которое они сами себе и купили, а именно в яблочном смартфоне, чтобы другие губастые утки завидовали.

Как вспомню — мурашки по коже от жути.

Да уж…

Минут через десять Лена вернулась и села.

— Там сирень отцвела, — сказала она. — Я и не заметила, когда.

— Встать, суд идёт.

Судья читала минут двадцать с лишним. Фамилии, статьи, «установил», «показаниями подтверждается», «суд критически относится к доводам защиты о давлении средств массовой информации, поскольку…». Я слышал через слово. Формулировки шли одна за другой, складывались в длинную юридическую конструкцию, в которой сейчас не хотелось разбираться.

Лена рядом стояла с тростью, и я видел, как у неё белеют пальцы на рукояти. Она могла бы остаться сидеть с разрешения судьи, учитывая её текущее состояние здоровья — УПК предусматривал такую возможность; но Лена не стала этого делать. Она хотела стойко стоять как все, слушая судью и глядя на Иванова-младшего. Пусть она и была сломлена в буквальном, физическом смысле, но при этом оставалась крепкой, несломленной духом девушкой.

Лена не двигалась. Только иногда чуть меняла положение ноги, стараясь незаметно снять нагрузку. Я несколько раз переводил взгляд с неё на судью и обратно, хотя прекрасно понимал, что помочь здесь ничем не могу.

— … признать виновным… назначить наказание в виде лишения свободы сроком на…

Цифра проехала мимо меня. Я услышал «лишения свободы», потом «с отбыванием в исправительной колонии», и всё, что было между этими словами, выпало, как выпадает номер телефона, который называют один раз на бегу. Аркадий сзади что-то быстро писал в блокнот (заметил периферийным зрением), и я на него не оглянулся.

В зале никто не шевелился. Пока судья продолжала читать, даже самые незначительные звуки казались слишком громкими: шелест бумаги, чей-то кашель, скрип подошвы по полу.

Срок был реальный, и это единственное, что я в тот момент понял, а большего мне и не требовалось. Он получил по заслугам. Теперь будет арестантам рассказывать как «прикольно угашенным за рулём людей на тротуарах сбивать».

Иванов-младший слушал стоя, держась за прутья. Когда судья закончила, он обернулся на родителей с жалобным выражением лица, и мать прижала к лицу платок. Его отец держался прямо. Руки у него находились неподвижно перед собой, сцепленные одна с другой.

Мне было всё равно на всю их семейку.

Причина и следствие.

Защитник сказал что-то про срок обжалования. Судья ответила, что право разъяснено, и ушла.

Несколько секунд никто не понимал, что уже можно двигаться. Потом люди начали подниматься со своих мест, зашуршали куртки, задвигались стулья. Решение было принято, несколько месяцев плотной работы закончились за двадцать минут чтения вслух.

В коридоре Катя заплакала, в голос, и Аркадий обнял её и держал. Семейный адвокат Макеевых жал всем руки. Он что-то говорил каждому, коротко и тихо, но я не вслушивался.

Я стоял с Леной, и она прислонилась ко мне плечом, молча, всем своим лёгким весом.

Я чуть повернулся к ней, чтобы ей было удобнее стоять, и приобнял.

— Поехали, — сказала она. — Мне в канцтовары надо. Калька кончилась, и карандаши, твёрдые, «два аш».