Невежество — страшная штука…

Две девушки сидели на потёртой скамейке, что-то оживлённо обсуждали и хохотали. Где-то хлопнула дверь, по двору прокатился чей-то крик, потом всё снова стихло.

К одиннадцати я уже несколько раз смотрела на часы. Вадим спокойно листал книгу, иногда поглядывая на школьные ворота. Я старалась не показывать, что начинаю нервничать за брата сильнее, чем он сам.

Наконец Сашка вышел.

Сразу пошёл, нет — поплёлся, через дорогу к нам и сел назад.

— Ну? — спросила я.

Он выдохнул и прислонился головой к подголовнику.

— Нормуль.

— Нормуль — это как?

— Пять вопросов. Билет четырнадцатый. Закон Ома, мощность… ещё про последовательное и параллельное соединение спрашивала.

— И?

— Ответил. Задачу решил. Только руки тряслись, зараза.

Он показал ладони.

Они действительно заметно дрожали.

— Я думал, забуду всё от волнения, даже имя своё, — сказал он. — Марь Иванна ещё дополнительных вопросов накидала. Сначала про закон Ома, потом спросила, почему при последовательном соединении ток одинаковый. Я ответил. Потом про мощность. Там вообще нормально.

— Значит, нормально и было, — сказала я.

— Не знаю. Мне кажется, я где-то затупил.

— Ты сейчас сам себе экзамен продолжаешь?

Он усмехнулся.

— Может быть.

Я потрепала его по плечу.

— Всё. Не накручивай себя. Ты закончил. И я уверена, ты проявил в себе лучшее на экзамене, на что был способен. Осталось дождаться результата.

Он кивнул, но по лицу было видно, что ждать ему совсем не хотелось.

Результаты вывесили через два дня. У Сашки была пятёрка. Он сразу же позвонил мне на сотовый.

— Марин, пять. Ты прикинь?

Я засмеялась.

— А ты говорил, что затупил.

— Я… Да… Я думал, что затупил.

Пусть не идеально, но мы справились с этой экзаменационной миссией!

Аттестаты выдавали в конце июня, в актовом зале с воздушными шарами (как Сашка позже описывал мероприятие). Я туда не пошла, он не просил.

В тот день у меня хватало работы, но дело было не в ней. Сашка хотел провести этот день по-своему, без старшей сестры, которая обязательно спросит, всё ли он забрал, не забыл ли расписаться где положено и что собирается делать дальше. Я уже научилась отличать моменты, когда ему нужна моя помощь, от тех, когда ему хотелось справиться самому. Иногда это давалось труднее, чем я готова была признать.

Вечером бабушка достала из шкафа особую белую скатерть с вышитыми по краю васильками, которую при родителях стелили на дни рождения, а в Тюмени она ещё не доставалась. Развернула на столе в зале, разгладила ладонями складки и поправила угол, хотя тот и без того лежал ровно. Потом принялась расставлять тарелки, то и дело заглядывая на кухню, будто проверяла, всё ли успела приготовить.

На столе появились пирог с капустой, капуста квашеная, селёдка под шубой, картошка в большой миске. Бабушка нарезала чёрный хлеб, достала из холодильника солёные огурцы и поставила рядом тарелку с зелёным луком. Шампанское купили по случаю, и Сашка вызвался открыть бутылку. Сначала долго возился с проволокой, потом пробка вылетела с таким грохотом, что мы вздрогнули непроизвольно. Пена пошла через край, Сашка отдёрнул руку и облил рукав.

— Ну вот, — сказала бабушка. — Праздник первого самостоятельного шага во взрослую жизнь, а уже безобразие.

— Это шампанское виновато, — заявил он, вытирая рукав салфеткой.

— Конечно, агась. Ты у нас вообще ни при чём, — съязвила бабушка.

Я засмеялась, а Сашка принялся разливать по бокалам, стараясь не смотреть на мокрое пятно на рубашке.

Ах, да! Кузя, кстати, тоже считал, что праздник имеет к нему непосредственное отношение. С лоджии, которую за весну освоил и теперь воспринимал как собственную территорию, собакен пришёл ровно в ту минуту, когда бабушка понесла тарелки, и устроился поперёк на проходе, мешаясь под ногами. Бабушка остановилась с горячей картошкой в руках.

— Кузя, уйди.

Пёс посмотрел на неё снизу вверх, но даже не пошевелился.

— Он не понимает, — сказал Сашка, направляясь к псу.

— Он прекрасно всё понимает, — возразила я. — Просто считает, что ему можно.

Сашка оттащил пса за ошейник на лоджию, вернулся к столу, а Кузя появился снова прежде, чем мы успели разложить картошку по тарелкам. На этот раз он лёг чуть в стороне, оставив узкий проход, и посмотрел на нас с таким видом, будто пошёл на уступки исключительно ради семейного спокойствия. В конце концов мы перестали с ним бороться.

Аттестат лежал на подоконнике в синей обложке. Сашка за столом его не трогал. Он рассказывал, как в актовом зале отцепились и взлетели к потолку несколько шариков прямо во время речи завуча, как классная руководительница перепутала фамилию от волнения и вместо Тютюко́ва (с ударением на О) произнесла вообще Тютю́кина (с ударением на вторую Ю). От чего в зале разразился дикий гогот.

Рассказал он и о том, как несколько человек уже после вручения собрались у выхода, обсуждая, кто куда собирается поступать. Сам он пока ничего определённого им не говорил. В июле предстояли вступительные, и до них ещё нужно было дожить. Вернее, не так. Он просто не хотел делить шкуру неубитого медведя. Правильно, моя школа.

Бабушка слушала его внимательно, задавала вопросы, вспоминала, кто из одноклассников успел побывать у них дома, спросила, будет ли он поддерживать контакты с кем-то и каждый раз, когда речь заходила о будущем, старалась не показать, насколько сильно переживает.

А, кстати, вот интересно, если люди не связаны родственными связями, одной компанией или близкососедственными отношениями — вообще кто-нибудь из тех, кто идёт в десятый после девятого и тех, кто уходит в колледжи (техникумы) поддерживает общение друг с другом? Всегда интересовал этот вопрос на досуге.

Я, помню… ну тогда, когда была ещё Вероникой, пошла в десятый после девятого и общение практически со всеми, кто ушёл в техникумы закончилось в ту секунду, когда закончился выпускной на берегу речки и мы пошли по домам. Напрочь. Причём, не просто общение, а я больше никого из них, ну или девяносто девять целых девять десятых процентов в жизни не видела.

Почему не сто процентов? Из-за одного случая, честно говоря. Уже на старте взрослой самостоятельной жизни, на новом месте, однажды на улице я встретила бывшего одноклассника Виталика, который после девятого как раз ушёл в техникум. Помню, про него одна суровая учительница преклонного возраста постоянно говорила громко и выразительно: «Виталик, дорогой ты наш! Все знают, что у тебя в мозгу только одна извилина, и то прямая! Ох, ужас, какой же ты тупой!».

Был он двоечником с редкими тройками, околокриминальный парнишка, постоянно курил то, что в те времена многие парни-подростки курили. Когда встретились тогда, единственный раз, во взрослой жизни, сказал, что «нафиг образование, ВУЗы эти ваши всякие» — он подался в частные ремонты и стал шустро зарабатывать реальные деньги.

«Не можешь работать головой — работай руками», — говорила мне постоянно моя мать-тиран в детстве, мотивируя меня учиться усердно. Как бы то ни было, я для Сашки тоже хотела, чтобы он научился зарабатывать умом, своими любимым делом — компьютерным ремеслом. Сегодня в Тюменском техникуме, завтра в Кремниевой долине в Калифорнии.

Почему нет?

Бабушка вышла за чайником, и Сашка поднялся из-за стола. Взял аттестат с подоконника и понёс в комнату, к серванту, где стояла фотография родителей у калитки в посёлке: папа щурится от солнца, а мама держит его под руку и смеётся.

Он поставил аттестат рядом с рамкой, едва раскрыл его, чтобы не падал, и сам постоял там молчаливо. Я видела его спину из кухни. Сашка чуть наклонил голову, поправил обложку, потом отодвинул её на пару сантиметров, словно искал место, где она будет смотреться лучше. Наконец оставил как есть и вернулся.

— Я же тебе гово… — начала я, когда он сел.