— Если потерять файл и не иметь копии, доступ к деньгам потерян, — сказал Миша. — Если файл зашифрован и потерять пароль, результат тот же. Мы не банк, восстановить доступ по паспорту не сможем.

— Так и напишешь, этими же словами. И проверь на живой машине: скопируй кошелёк, удали исходный файл, восстанови из копии, перезапусти клиент, дождись синхронизации истории и сравни баланс до и после. Результат в журнал, мне на стол.

Я написал инструкцию в тот же вечер. Получилось полторы страницы, где слово «может» стояло девять раз. Статусы в клиенте появились к субботе. К сверхурочной оплачиваемой субботе.

Миша делал проверку при мне. Он скопировал файл кошелька на флешку и выдернул её из разъёма, не дождавшись безопасного извлечения. Я посмотрел на брелок у него в руке и вызвал тег раньше, чем подумал зачем. В виске коротко стрельнуло, и над флешкой встало [USB-накопитель: запись не завершена / извлечён до сброса буфера]. Я попросил вставить её обратно и сравнить контрольные суммы с оригиналом. Суммы разошлись. Файл на флешке выглядел скопированным, но был оборванным и обычный пользователь узнал бы об этом в тот день, когда копия ему понадобится.

Спасибо, дорогой интерфейс.

Миша скопировал файл заново, на этот раз через безопасное извлечение. Суммы сошлись. Только после этого он удалил исходный кошелёк с диска и восстановил его с флешки. Клиент синхронизировал историю за одиннадцать минут, баланс совпал с записанным. В инструкцию ушёл абзац про безопасное извлечение и проверку копии. Миша, прочитав его, хмыкнул, потому что считал этот абзац оскорбительным для человека с высшим образованием.

Вышел материал на «Медиа72», и прислал мне его оперативно Кит, ссылкой, с припиской «не кипятись». Заголовок был вопросом, как у Вершининой заведено: «Сорок две камеры: кого они охраняют?»

История была про Николая Шубина, тридцати восьми лет, кровельщика, который ставит машину во дворе у школы на Мельникайте. Средь бела дня ему помяли левый борт и снесли зеркало, виновник уехал. Шубин пошёл в милицию, оттуда его отправили в городской отдел видеообеспечения: камера у школы висела у всех на виду. Отдел ответил через три дня: записи за указанный период нет. Вершинина задалась вопросом, за какой период она есть, сколько ещё перекрёстков в городе охраняются «таким же способом», знал ли подрядчик о пропусках и, вообще, насколько эффективно были израсходованы миллионы денег налогоплательщиков на «Умный Город». Шубина цитировали дословно: «Нам говорили, что город стал безопаснее. Я поверил и ставил машину под камерой».

Юридически материал был чистый, как всегда у неё: вопросы и цитаты, а подрядчик без фамилии. И в целом то, что журналист поднимает вопрос о том, как государство расходует деньги налогоплательщиков, это верно. Государство — это не боги и не цари, а самая обычная обслуга, подотчётная гражданам, на распределении налоговых поступлений от которых они сидят.

Но здесь шла речь не об объективности, а о Вершининой, которая выискивает или сама создаёт инфоповоды зацепиться в отношении меня.

И со второго прочтения во мне закипело то же, что в летом прошлого года, когда Dornet лежал под атакой. За той атакой, я был уверен, стояла она. Теперь она нашла кровельщика с помятым бортом и сделала из него вопрос ко мне. Хмм… Красиво сделала, если смотреть на технику.

Надо разобраться. Я открыл наш журнал мониторинга.

Точка номер девять, перекрёсток у школы. Состояние «запись: нет» стояло против каждого дня за последние две недели, и каждый раз с одного и того же времени: с половины девятого утра до шести вечера. Днём, когда дети идут в школу и когда кровельщик ставит машину, камеры молчали. Женя присылал мне журнал каждое утро одним файлом. Я пролистывал эти строки, потому что строк с ошибками там всегда хватало, а Бондаренко, думал я, скажет сам, если будет что-то серьёзное.

Хмм…

Вершинина могла меня ненавидеть сколько угодно, и я отвечал ей тем же, но дыры в журнале от этого меньше не становились.

Я позвонил Бондаренко и сказал, что к обеду будет совещание в переговорке и обрисовал, по какой теме.

Бондаренко встретил меня в условленное время с листом бумаги в руке.

— Ок, — сказал он. — Нашли. Женя нашёл, я только ругался. И ответ Шубину подписал мой человек, не глядя в журнал. С ним я тоже поговорил.

Женя раскрыл свою толстую тетрадь на закладке.

— До конца сентября девятая точка сидела на временном вводе от строительного щитка у школы, — сказал он. — Стройка закончилась, щиток сняли, и эксплуатация перевела её на постоянное питание. По схеме камера запитана от щитка на опоре, а тот — от линии уличного освещения. Освещение включают по графику, в октябре это с шести вечера до восьми утра. Днём линия обесточена, камеры работают от ИБП. Его хватает минут на тридцать, дальше всё гаснет до вечера.

— Кто подключал?

— Монтажники эксплуатации, по схеме, которую им выдала управа в конце весны. — Бондаренко протянул мне лист. — Там написано: «Ввод от щита опоры».

Я взял лист. Схема была подписана с обеих сторон, нашей и городской. Моя подпись там тоже стояла. Да уж.

— Поехали на точку, — сказал я. — Втроём. И вызовите туда того, кто дежурит по эксплуатации.

Дежурным оказался Валерий Кочнев, мужчина лет пятидесяти в оранжевом жилете поверх куртки, с ключами от щитков на карабине. Он начал говорить ещё от своей «буханки», с «Примой» в зубах.

— Ну, я это, того… Я эту точку сам проверял в пятницу всё работало, — сказал он. — На блоках питания трёх камер индикаторы зелёные, на щитке, будь он неладен, напряжение есть, я в журнале расписался. Если у вас там что-то не пишет, это у вас в программе, у меня, блин, железо в порядке.

— В пятницу во сколько? — спросил я.

— Так вечером жеж. После шести, как положено по обходу.

— А днём вы там были?

Он подумал.

— Не. Днём у меня другой маршрут.

Я посмотрел на серую коробку щитка на опоре и вызвал тег. В висок будто вставили булавку, и над коробкой проступило [Ввод: напряжение 0 В].

Про ноль я уже прочитал в тетради. Женя тем временем открыл щиток и приложил щупы мультиметра к входным клеммам.

— Ноль, — сказал он. — Три часа дня, ноль вольт.

Кочнев посмотрел на показания прибора, потом на выключенный фонарь над нами.

— Ну, дык, это освещение, — сказал он, сплюнув слюной курильщика. — Освещение днём и не должно работать.

— Камеры то должны, — сказал я. — Валерий, схему подписал я, мне за неё и отвечать. От вас мне нужно одно: чтобы в журнале обхода за прошлую пятницу осталось то, что вы действительно проверили, а рядом появилась запись за сегодня — с показаниями и временем.

Он вытащил из-под сиденья «буханки» журнал и записал. Я сверил время по часам: три часа двенадцать минут.

В тот же вечер Бондаренко организовал временное питание девятой точки от отдельной защищённой линии магазина на углу, согласовав письменно с хозяином. До постоянного исправления схемы камеры могли работать независимо от уличного освещения.

На следующий день вечером Женя ознакомил меня со строкой из журнала: девятая точка, запись есть, непрерывно, двадцать шесть часов.

Запись с десятой точки, через квартал, за ту среду, когда повредили машину Шубина, была целой. Женя отмотал её на десять минут третьего и показал мне тёмный джип, который прошёл перекрёсток в сторону школы, а через семь минут вернулся обратно. Номер в кадре был белым пятном, марку было видно. Это было всё, что город мог дать Николаю Шубину за одиннадцать с половиной миллионов. Оператор городского архива выгрузил запись по запросу милиции в тот же день, с отметкой в журнале выгрузок.

Я сам написал ответ для «Медиа72» за полчаса. Получилось два абзаца. Написал через форму обратной связи на их сайте. Лично встречаться с Вершининой Мариной у меня не было ни желания, ни (пока) необходимости.

В первом абзаце — что произошло и почему. На одной из точек две недели не было дневной записи: после окончания стройки камеру подключили к линии уличного освещения, которая днём отключалась по графику. Схему подключения подрядчик согласовал и подписал. Во втором — что сделано: организовано временное питание от отдельной линии, запись восстановлена, остальные тринадцать точек проверены за тот же период, пропусков не обнаружено.