Статью я писала три дня, на работе и дома, с Алисой, которая спала на распечатках и каждый раз укладывалась на ту, что была нужна мне сейчас. Олеся принесла свой вариант, горячий, с «вопиющим» во втором абзаце, и я дома положила его под кошку. Итог должен был читаться скучно, как акт сверки в бухгалтерии, где каждая цифра стоит напротив своей даты и спорить с ней можно только в суде. Поэтому я начала с января и пошла по месяцам. Сначала шли запросы, потом ответы, потом даты, когда документы наконец появлялись в нужных кабинетах. Я не стала объединять несколько эпизодов в один большой рассказ о коррупции: каждый вывод должен был опираться на конкретную бумагу. Самым громким словом в тексте осталось «безотлагательно», взятое в кавычки из служебной записки самого Иванова.

Заголовок я переписывала раз шесть и оставила самый короткий: «Десять лет. Дело Ивановых закрыто». Фотографию Вера Боратова достала из январского архива: отец и сын у машины. Над подписью я просидела дольше, чем над первым абзацем, пока не написала просто, где теперь каждый из них: сын в колонии, отец в СИЗО до вступления приговора в силу. В этой фразе не было ни оценки, ни попытки подсказать читателю, что он должен почувствовать. Всё остальное уже делали документы и общественный резонанс по этим делам.

После того, как статья вышла на «Медиа72», к обеду её перепечатали три сайта, причём один забыл поставить ссылку, и Света тут же начала писать им электронное письмо. Вечером Гера прислал в мессенджер скриншот счётчика на форуме и приписал, что сервер пока держится, но за ночь он не ручается. Прирост охвата на такой новости был существенный, как, впрочем, и в метриках самого новостного сайта. Конечно, я всё это могла видеть в режиме реального времени, но Гера понимал, что у меня есть ежедневно множество других дел — прежде всего журналистских, поэтому в особых случая, как этот, он мог сам присылать мне метрику, чтобы я обратила внимание прямо здесь и прямо сейчас.

Я сидела в кабинете и перечитывала текст на экране, хотя знала его почти наизусть. Иванов ждал этапа. Девушка с Холодильной, которую я ни разу лично не видела, получила хотя бы это, и получила в том числе и с нашей помощью. Областная медицина стала на одну чиновничью гниду чище, и мне нравилось, как это звучит.

Олеся зашла в седьмом часу и села на стул рядом.

— Марин, тут ещё прикол. Дядя рассказал, я не знаю, ставить это куда-то или нет.

— Давай, рассказывай.

— Жена Иванова. Ну, которая мать Иванова. Да и сама Иванова. Она после приговора сыну совсем сдала, на суд над мужем приходила уже с иконками в сумке и разговаривала сама с собой в коридоре. А наутро после приговора мужу оставила ключи от квартиры соседке и уехала труди… трудящ… погоди, вспомню слово. А, трудницей — так кажется. В монастырь под Тобольском. Дядя сказал, она туда с лета ездила, а теперь, похоже, насовсем: полы моет, окна скребёт и молчит.

Я вспомнила эту женщину в зале суда: сумка на коленях и лицо, с которого за полгода съехало всё, что на нём было. Я на неё тогда посмотрела один раз и больше не смотрела, потому что мне нужен был Иванов. Как-то однажды, не привлекая к себе внимание, посетила заседание суда по чиновнику. Я следила за его реакцией на вопросы, за тем, как он разговаривал с адвокатом, за тем, как он вообще держался. Его жена оставалась частью зала, не более того.

— Знаешь… нет. Пожалуй, ставить не будем, — сказала я. — Это не наш материал.

— Не вопрос. Просто чтобы ты знала.

Она ушла. Я сидела с её словами и со своей статьёй на экране. Двоюродная сестра этой женщины была учредителем ООО, девичья фамилия сестры стояла в нашей выписке, муж воровал из медицины, а сын сбил человека. Всё это было в моём тексте и проверено по документам. Потёртые полы в монастыре под Тобольском в документах не значились. Женщина с сумкой на коленях не брала откатов, не требовала дани и никого не сбивала, и в моей статье ей условно «досталась» одна строка, про девичью фамилию двоюродной сестры.

В прошлой жизни у меня тоже случались такие хвосты после громких материалов, и я о них узнавала не сразу, потому что не спрашивала, а здесь Олеся спросила у дяди. Теперь я знала, и деть это было некуда: в папку с распечатками не положишь, в заголовок не вынесешь. Статья уже опубликована и разлетелась на цитаты. Эта статья была самодостаточна сама по себе — как нильский крокодил у водопоя в Африке самодостаточен сам по себе и не нуждается в какой-то дополнительной «приписке», чтобы все понимали: если приблизишься, будешь уничтожен.

Теоретически, конечно, я могла продолжить детальнее выяснять, что произошло с женой Иванова, но не понимала, зачем. Чтобы написать ещё один материал? Чтобы убедиться, что за чужим преступлением иногда тянутся последствия, к которым никто не готовился? Это не меняло ни одного факта из дела. Закину новый тред по теме Ивановой на «Вместе» и этого будет достаточно.

Я закрыла статью и навела порядок на столе. Надела пальто и пошла вниз, к Вадиму в машину.

Артём

Компания разрослась так, что я перестал помнить всех без исключения сотрудников по именам: сети, Dornet, который перевалил за цифру, произносимую Пашей шёпотом, чтобы не сглазить, «Умный город» и канал на YouTube. Теперь вот «секретный» проект Dorcoin… но это немного другое.

Кстати, я вот что подумал про Dorcoin. Казалось бы — сделал крипту, руби бабла и спи спокойно. Да? Наверное, так бы и поступила какая-нибудь Вершинина, которую только и интересует сиюминутная выгода. Судя по тому, как эта паскуда в юбке периодически пытается подложить мне свинью из-за зависти.

Но не всё так просто…

В крипте вообще есть одна занятная особенность. Создать монету — ещё не значит создать ценность. Можно придумать красивое название, нарисовать логотип, наобещать золотые горы, собрать вокруг проекта толпу желающих разбогатеть и дождаться, когда цена взлетит. А потом продать собственные запасы, пока остальные продолжают верить в светлое будущее. Создатель уходит с деньгами, покупатели остаются с обесценившимися цифрами на экране. В криптовалютном мире моей прошлой жизни для этого были несколько названий, в том числе pump and dump и rug pull. Суть одна: тот, кто знает больше остальных и контролирует ситуацию, зарабатывает на чужой доверчивости. За такие «шутки» иной раз можно и на тот свет отправиться ненароком, если не тех надуришь.

Я не собирался устраивать ничего подобного. И дело даже не в том, что это нечестно. Дело в том, что подобный фокус уничтожает саму основу, на которой может держаться децентрализованная система. Люди должны полагаться не на доброту её создателя, а на правила, по которым она работает. Если же всё зависит от того, в какой момент основатель решит обналичить свои запасы, то перед нами не новая финансовая система. Перед нами обычная ловушка, только вместо мышеловки — блокчейн.

Деньги я, разумеется, заработать хотел. Было бы странно потратить столько времени и сил, чтобы потом с гордым видом объявить, что материальные блага меня не интересуют. Интересуют! Я хотел иметь капитал, свободу распоряжаться собственным временем и возможность заниматься тем, что считал важным. Но между заработком и попыткой обобрать людей, которые поверили в твою работу, существовала огромная разница.

Я либертарианец, к этому я пришёл окончательно. Не в смысле «никому ничего не должен, зато мне все обязаны», а в том, что человек должен иметь возможность распоряжаться собственной жизнью, пока не нарушает чужих прав. Чем меньше решений о моей жизни принимают за меня посторонние люди (по большей части — дармоеды на казённых харчах), тем лучше. И чем меньше посторонние люди могут произвольно вмешиваться в чужие дела, тем лучше тоже.

Bitcoin из моей той жизни мне нравился именно этой идеей. Не культ Сатоши, не рассказы о волшебной монете, которая непременно сделает всех богатыми, а принцип: деньги могут существовать без единого центра, который по своему усмотрению решает, кому разрешено ими пользоваться. Не банк, не чиновник, не владелец платёжного сервиса определяет, действительна ли твоя операция. Это решает сеть, подчиняющаяся общим правилам. Идея. Суть в идее.