Когда примерно к середине две тысячи восьмого, или немного раньше, на отдельном адресе накопится миллион DOR, я запишу видео и выложу его на собственном канале. Покажу историю майнинга, объясню, как распределялась награда, и продемонстрирую, что миллион монет действительно выведен из обращения. Либо через уничтожение ключа, либо использую предусмотренный протоколом способ, при котором потратить эти средства будет невозможно. Есть время подумать…

Я не рассчитывал, что после такого ролика курс Dorcoin немедленно взлетит. На тот момент у него может вообще не быть сколько-нибудь значимой рыночной цены. И уж точно я не мог гарантировать, что люди воспримут мой поступок именно так, как я задумал.

Но я хотел, чтобы они могли проверить результат сами.

Пятьдесят миллионов монет — и ни одной лишней. Предсказуемая эмиссия. Постепенное сокращение награды. Возможность делить каждую монету на сто миллионов частей. Открытый протокол, который можно проверить независимо от меня. И миллион DOR, от которого я добровольно отказался, хотя мог бы оставить его себе. А, значит, я не «спешу извлечь побольше монет, распиарив проект, и кинуть всех».

Если всё пойдёт как надо, как это пошло у Сатоши, у Виталика, Dorcoin переживёт и мою компанию, и мои проекты, и меня самого. Возможно, через сто лет никто даже не будет толком знать, кто такой Артём Дорохов и зачем он всё это затеял.

И это будет нормально.

А заработать на этой криптодороге я ещё успею.

В общем, бизнес у меня уже разросся масштабно. У каждого направления были свои люди, задачи, сроки и проблемы, которые почему-то всегда требовали моего участия именно тогда, когда я занимался чем-то другим. Я мог полдня разбираться с Dorcoin, потом переключиться на Dornet и решение вопросов с Виталием Бондаренко по «Умному Городу», а вечером обнаружить, что за день не ответил на три письма и пять звонков от СМИ и общественных организаций. Которые потом ещё в публичном пространстве могли съязвить что-то в духе «Ясно. Компания Артема Дорохова слишком занята и слишком неприступная для нас». А это хоть и маленькие, но всё же репутационные потери.

И главная проблема в том, что при таком масштабировании бизнес-процессов на всё это у меня был один человек для разговоров с прессой — я сам. Ну не Кит же — он технарь в своём мышлении ещё больше, чем я. Девчонки с кадров тоже не были в этом компетентны. Поэтому — сам. А я не то чтобы был такой профессиональный словоблуд, чтобы феерично отвечать на все вопросы, включая самые неудобные и провокационные.

Я устал подпрыгивать.

Время пришло.

И по этой причине я учредил отдел по связям с общественностью приказом на одной странице, со штатом пока в одну единицу. Кадровикам я сказал, что собеседований не будет: человека я уже выбрал. Они переспросили, правильно ли поняли насчёт собеседований, потом насчёт одной штатной единицы. Я подтвердил оба пункта. После чего мне принесли приказ на подпись, и через десять минут в компании официально появился отдел, который должен был избавить меня от необходимости лично объяснять журналистам, что мы сделали, зачем сделали и почему не собираемся извиняться за то, что сделали.

Сотрудником этого отдела должен быть человек, который в подобного рода словесных конструкциях — как рыба в воде, сохраняя невозмутимость, уверенность, улыбку, шарм и где-то даже наглость.

Саня Суркинов в телефонном разговоре задумался на несколько секунд и сказал, что найдёт способ, как сделать так, чтобы завтра отлучиться со своей работы ко мне в десять утра на час. И добавил, что будет он в форме, с погонами. Я сказал, что это не проблема, главное, чтобы приехал, нам есть о чем поговорить.

И он приехал, как и договорились, в десять.

Я услышал его ещё из кабинета, когда в приёмной засмеялась звонко Виолетта. Не вежливо хихикнула, не улыбнулась из профессиональной учтивости, а именно рассмеялась. Я отложил бумаги и прислушался. Голос Сани я узнал сразу. Он умел разговаривать так, будто знаком с человеком лет десять, даже если видел его впервые или всего несколько раз, и при этом каким-то образом не переходил границу, за которой обаятельный собеседник превращается в назойливого типа.

Хотя…

Хотя, ведь тогда, когда он мне приносил компромат на Зыкова, они ведь обменялись контактами, если мне память не изменяет. И то, что со стороны могло показаться второй встречей, на самом деле могло быть просто очередной встречей в многомесячном закулисном романе. Но это было уже не моё дело.

Виолетта снова рассмеялась. Потом донеслось какое-то шушуканье и послышались шаги. В дверь постучали.

— Проходите, — сказал я.

Саня был в форме, как и сказал, с расстегнутым бушлатом стильного фасона, с погонами старшего лейтенанта. Он вошёл, оглядел кабинет, задержал взгляд на стопке документов у меня на столе и выбрал стул напротив. Сел не разваливаясь, но и не по стойке смирно. Он умел держаться так, чтобы собеседник не мог решить, перед ним человек при исполнении или приятель, зашедший поболтать.

Мы поздоровались.

— Саня, мы оба занятые, поэтому сразу к делу. Я хочу предложить тебе работу, достойную твоих талантов.

— Моих талантов? О, как! Артём, если ты собираешься предложить мне работу, я сразу предупреждаю: я человек дорогой.

Он засмеялся.

— И я в системе, если ты помнишь. Это подразумевает особые нюансы.

— Как уж тут забудешь, если ты ко мне в форме сейчас пришёл?

Я выдвинул из-под бумаг чистый лист и повернул его к себе.

— Саня, мою компанию или, точнее если сказать, мои проекты обсуждают в прессе регулярно, и делает это в числе прочих женщина, которая умеет задавать вопросы так, что любой мой ответ звучит как объяснительная. Мне нужен человек, который будет говорить с журналистами вместо меня, писать за меня то, что я пишу по полчаса, ездить на круглые столы, когда не требуется моё личное участие и улыбаться там. Я предлагаю тебе возглавить отдел по связям с общественностью. Отдел из тебя одного пока. Зарплата такая.

Я написал на листке цифру и повернул к нему.

Он посмотрел на цифру, потом на меня. Улыбка исчезла, и на несколько секунд передо мной оказался другой Саня — без привычной игры, шуток и демонстративного удовольствия от собственного обаяния. Он прикинул сумму, словно проверял, нет ли в ней подвоха.

— Серьёзно? Это в месяц?

— В месяц. Плюс премия по итогам года за отличные репутационные показатели моего бизнеса.

— Артём, я ведь при должности.

Он сказал это без улыбки, и я увидел, как он выглядит без неё, что было редкостью. Саня не был человеком, которому просто надоело ходить на службу. Он туда шёл, когда ему было двадцать, как он мне рассказывал, и за прошедшие годы успел привыкнуть к определённому порядку вещей. У него были обязанности, начальство, документы, правила, по которым он жил и работал. Уйти оттуда означало не просто сменить место работы, а отказаться от привычного положения и начать заново.

— И там всё по уставу, — продолжил он. А здесь что по уставу?

— Здесь по уставу одно: не врать. Остальное на твоё усмотрение.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я не стал перечислять должностные обязанности, расписывать график и обещать карьерный рост. Мне нужен был не человек, который научится послушно выполнять мои распоряжения, а тот самостоятельный пиарщик, кому я смогу передать часть работы и не проверять потом каждое слово. Саня умел разговаривать с людьми, чувствовал границы и, что важнее всего, понимал, когда шутка помогает делу, а когда мешает.

— И собеседование какое-то официальное не нужно?

— Скажем так, ты его уже прошёл в нашу первую встречу.

— Ладно, если серьёзно, устав, собеседование и всё прочее — это мелочи жизни. Самое что неожиданное для меня — это мысль о том, что нужно поменять военизированную структуру на гражданку. А это совсем не то же самое, что перейти с одной гражданской работы на другую.